Книга Чистое везение, страница 83 – Марьяна Брай

Она отпрянула и заулыбалась так неожиданно, что я, даже не услышав шагов, поняла, что вышел отец.

— Спит, родненькай, хоть буди и цалуй всего, — с жаром, любовью и нетерпением прошипел отец, глядя в дом.

— Не буди. Елена не торопится. А коли не проснётся, то на днях приедет, правда? Она ведь коляску может взять на пути. А мы тут встретим. Завсегда я, считай, дома, — журчала звонким прохладным ручейком в жаркий день Фёкла.

Когда я, с большим свертком рыбы, которая, как заметила хозяйка, мне особо понравилась, со сладким пирогом, полным распаренных и щедро сдобренных сахаром, маком и изюмом яблок, ехала обратно, не было у меня в душе больше обиды на отца Елены.

Может, потому что он мне и не был отцом. А мать — эта бесцветная, счастливая оттого, что жить придется в монастыре, женщина, не была мне матерью.

В новом доме отца, хоть и не имелось подтвержденного брака, царила любовь. Нет, это не достаток мне затмил глаза, не пейзанский, наивный, будто собранный из того что есть, уют. Я видела, как они любят друг друга.

— И Бог с ними, — прошептала я, и возница, видимо, подумавший, что я что-то сказала ему, обернулся:

— Чаво, барыня? Заехать куда надобно? Так вы не стесняйтеся! Велено все ваши пожелания исполнять!

— Нет, в усадьбу едем, обратно, — с улыбкой ответила я, представляя, как мои пацаны обрадуются сладкому… действительно сладкому пирогу. А не тем, хоть и душистым, но явно «поскребённым по сусекам» пирогам Дуняши.

Этот день переменил меня, будто по-хорошему вывернул наизнанку. Нет, дело было даже не в том, что теперь я имела тыл: я не планировала пользоваться благами отца, не хотела уезжать с ними. Просто, поняла, что даже здесь можно жить вопреки правилам и надуманным законам. Я хотела и жить, и делать всё только по любви.

— Ты чего сияешь, как бутылка с постным маслом на солнышке? Коли отец пригрел, просил остаться, ты повремени с этой идеей, девка. Тебе ишшо самой семью заводить, а для того в вертепе жить не стоит, — дождавшись, когда возница проводит меня до ворот, Никифор открыл калитку и впустил меня внутрь. — А дух-та какой! Ой, чичас упаду от аромата, — голос его сделался как будто больным.

— Идем, поделюсь, актёр погорелого театра, — засмеялась я, заторопившись в каморку к деду.

— Они пироги из чего, из мёда пекут? — кружил он над свёртком, вынутым из корзинки, пока я отрезала щедрый кусман.

— Похоже на то, Никифор. Да дело не в пирогах, — я присела и велела есть, не ждать, когда уйду. — Не уйду я от вас никуда. Всё понимаю, чем мне это обернется. Не бойся, — успокоила я Никифора.

— А я и не пугливый. Знал, что ты неподкупная, только ежели еще поедешь, не отказывайся от стряпни-та, бери. На хлеб, на его ить обижаться как? Еду нам Бог дает, — закатив глаза от сладости первого кусочка, с полным ртом поучал меня хитрый старик.

— Эх ты, животом все грехи отмоешь?

— Свои и чужие, — подтвердил Никифор.

— Ладно, пойду, дел ещё навалом, — я налила ему из чуть теплого чайника светлой и ароматной заварки в кружку. Запах напомнил мне о смородине. — Во сколько к тебе прийти? Помнишь про смородину? — уточнила я.

— Через пару часов, не раньше, милая. Я после такого подремать должон! — махнул мне рукой дед, чтобы не отвлекала его от угощения.

«Один плюс — не будет по двору таскаться и меня не увидит у ворот склада.», — порадовалась я в душе.