Книга Кавказский рубеж, страница 99 – Михаил Дорин

— «Уже не Советский Союз»… — прошипел он, глядя на Шестакова с нескрываемой горечью. — Вот так у нас совсем ни хрена от Союза не останется. Одни ошмётки да трупы. Суверенное государство, мать их… Детей они там тоже суверенно убивают?

Он сплюнул в сторону и, не прощаясь, резко развернулся и ссутулившись пошёл к своему «шмелю».

Шестаков проводил его взглядом, но ничего не сказал. Лишь поправил волосы и повернулся ко мне:

— Готовьтесь, Александр. Вылет через сорок минут.

Шестаков начал уходить, но резко остановился.

— И ещё. Саша, я знаю, что ваша супруга здесь. Не спрашивайте, откуда мне это известно.

— Я многих ваших коллег знаю. С некоторыми хлебнул и дерьма, и крови с песком достаточно. Так что ваша осведомлённость меня не удивляет, — ответил я.

Шестаков кивнул и подошёл ближе.

— Здесь становится опасно. И даже в Гудауте. Операция «Меч», как назвало этувоенную кампанию грузинское руководство, пошла явно не по плану. А это значит, что будет только всё хуже.

— Есть возможность, как-то вывезти Антонину? — уточнил я.

— Да. Завтра рано утром будет Ан-12. Можете посадить её на этот самолёт, и он её доставит в Союз.

— Спасибо, — кивнул я и пожал руку Шестакову.

Антонину было непросто заставить улететь из Гудауты, но мне это сделать удалось. Так что рано утром мы пошли с ней к самолёту.

Небо на востоке только-только начинало сереть, разбавляя чернильную густоту ночи бледной полосой. Самое глухое, зябкое время четыре часа утра. В воздухе висела тяжёлая влага, оседая росой на бетоне рулежек.

Мы шли к стоящему да дальней стоянке Ан-12. Я нёс две большие сумки, а рядом, стараясь попадать в шаг, шла Тося. Никакого белого халата — сегодня она была красивой женщиной, одетой по последней моде этого странного, тревожного лета девяносто первого.

На ней были голубые джинсы-«варёнки» облегающие фигуру и лёгкая светлая блузка, из-под которой виднелась простая белая майка. Волосы она собрала в строгий хвост, но выбившаяся прядь всё равно падала на лицо.

— Саш, это глупо. Ты же знаешь, я могу помочь. В санчасти завал. Рук не хватает. А я улетаю, как какая-то курортница, — сказала она негромко, но твёрдо.

В её голосе звучали не капризные нотки, а уверенность прапорщика медицинской службы. Пусть и находящегося в отпуске.

— Тося, отставить. Ты сейчас не прапорщик, а гражданское лицо на борту военного самолёта. Этот рейс один из немногих, которые смогло пролоббировать наше руководство. Другого шанса не будет. Ни поезда, ни корабли не ходят. Ты хочешь, чтобы я думал о том, как ты здесь под обстрелами бегаешь, или о задаче?

Она замолчала, недовольно поджав губы.

Вокруг самолёта уже суетились люди. Тут были женщины, закутанные в платки, сонные дети, старики. Их торопливо, но без паники, подсаживали внутрь солдаты из аэродромной роты.

Внутри грузовой кабины горел дежурный свет. Вдоль бортов на откидных скамейках уже сидели люди, плотно прижавшись плечом к плечу.

Я занёс сумки и поздоровался с экипажем. Оказалось, что командир корабля служил в Кабуле в 1980–1981 годах и часто мы с ним пересекались то в Баграме, то в Джелалабаде.

Так что я сразу попросил его, чтобы в Краснодаре, куда будут вывозитьнаших сограждан, помог добраться до вокзала. Ребята сказали, что всё сделают в лучшем виде.

Когда я вышел из самолёта, Антонина стояла грустная, скрестив руки на груди.