Книга Песнь лабиринта, страница 138 – Ника Элаф

Казалось, Марк забыл, что в кабинете сидят еще Кристин и Себастьян, которые были не в курсе его истории. Алис понимала, чувствовала, что он сейчас рассказывает ей. И только ей.

– Я пытаюсь теперь восстановить хоть как-то, что со мной было… Вроде бы Жанна считала, что после Ренара мне стало лучше. Сам я плохо помню. Я рассказывал, что тогда все происходило как в тумане. И вот эти сеансы – прямо как провалы. Я не могу вспомнить ни его лицо, ни голос, смутно помню только силуэт. Он был высоким и худым. Кажется. Но все остальное – просто как слепое пятно. Человек-тень. Постоянно ускользающее дежавю.

Марк вздохнул, потер переносицу, как будто пытаясь сосредоточиться, поймать какую-то мысль.

– Возможно, Ренар применял гипнотерапию или что-то в этом роде, – продолжил он, снова глянув на доску. – Не хотел, чтобы я его запоминал. Помню только, что у него была ручка – золотой паркер. Иногда он что-то писал мне на бумаге, показывал рисунки. Он любил такие маленькие схемы-картинки, условные знаки. Палочки, черточки… поэтому и почерк врезался в память, наверное. И еще тишина. Потом это тоже исчезло из памяти, но сейчас как будто все сложилось в одну картину, – я понял, в чем дело. Тишина. Вот почему Жанна считала, что от сеансов есть толк. Рядом с ним у меня как будто пропадал вечный шум в ушах, я ощущал себя нормальным. Потому что он не звучал, понимаешь? Он не звучал, и поэтому тоже я не мог его запомнить. Не мог вспомнить, мне не за что было зацепиться.

Алис заметила, как Себастьян и Кристин переглянулись, но промолчали.

– Он как-то… делал это специально? – спросила она.

– Не думаю. Просто особенность. Хотя… чем более психопатичен человек, тем он глуше звучит, не знаю, как объяснить. Проще, без полутонов, оттенков. Многие считают, что маньяки интересны, загадочны, но на самом деле наоборот. Они примитивны. Пусты. Ни глубины, ни сложности, никакого разнообразия эмоций. Поэтому, наверное, там и нечему звучать. Но Ренар… Нет, это было другое. Оглушительная тишина, отсутствие звука.

«Банальность зла», – вдруг подумала Алис.

Марк отошел к своему столу, присел на него, скрестив руки на груди, и тяжело выдохнул.

– Но так или иначе, я смог как-то оправиться после той истории в клубе. Даже поступил в университет. А потом началось что-то странное. Я думал, что от учебы и напряжения. Новые знакомства, общение, занятия. Всего стало слишком много. И это чужое звучание… Мать говорит, что я ходил к Ренару почти каждую неделю. Потом два раза в неделю. Я помню только… да, ощущение тишины. Как будто только с ним я наконец выключался, успокаивался. Но при этом меня как будто разрывало изнутри, не знаю, как это описать. Такая тишина, глухая, словно тебя положили в гроб. А потом, после, все кажется адски громким, и я сам как будто… еще мучительнее взрывался.

Марк помолчал. Алис вспомнила свой университет. И тех, кто были не такие, как она. Тех, кто таких, как она, даже не замечал, считая пылью под ногами. Тусовки, клубы, дорогие машины – все они жили какой-то своей, недоступной и непонятной жизнью. Марк наверняка принадлежал к такому кругу. Мальчик из богатой и влиятельной семьи. Да, когда-то Алис, может быть, злилась на этих привилегированных детей, которым не надо было трудиться, терпеть, голодать, экономить, выгрызать свое место под солнцем. Но теперь она вдруг подумала, насколько тяжело вся эта шумная, беззаботная жизнь могла даваться таким, как Марк. Тем, кому тоже приходилось изображать нормальность. Тем, кто, несмотря на все привилегии, тоже блуждал по лабиринту в своей голове, прислушиваясь к тяжелым шагам Минотавра.