Книга Песнь лабиринта, страница 137 – Ника Элаф

И тут что-то пошло не так. Эксперимент не удался? Марк посмотрел на папку с протоколом вскрытия Дюмортье.

– Жаль, что этот Штойбер уже умер, – вдруг сказал Себастьян. – Он знал много про Дюмортье и, может быть, мог бы…

Твою же мать! Ну конечно!

Марк встал, вытащил из кармана телефон, набрал номер Жана.

– Тот старик, к которому ты меня возил, – начал он без приветствий, – в юности, когда по его совету потом отвез меня в горы, его звали Штойбер, так?

– Да. – Голос Жана звучал устало. Но сейчас Марк не чувствовал в нем прежних нот, которые так выводили его из себя раньше, – этого снисходительного звучания праведника, почти святого.

– Ты его знал? От него осталось что-то? Архив? Записи? Какие-нибудь дневники?

– Мы общались одно время, да. Достаточно близко. В каком-то смысле он был моим учителем. Его архив у меня. Оцифрован. Но не рассчитывай там сразу что-то найти. Штойбер писал не очень понятно. К тому же на немецком. Я понял, пришлю тебе все.

– Жду, спасибо.

Марк повесил трубку, не попрощавшись, больше ничего не сказав, и никто не задал вопросов о том, кому он звонил. Снова уставился на доску. Красные нити от разрозненных фактов сплетались и тянулись к именам – Пати, Одри, Боуман, Винсент, история Беатрис – потом связывались между собой, словно струйки крови, и, уже вместе, как широкая алая артерия, тянулись вверх, к белому листку бумаги со знаком вопроса и именем «Антуан Леблан» в кавычках.

Разгадка была тут, рядом. И Марк чувствовал знакомую дрожь предвкушения.

– Интересно, почему он тогда не попытался войти с вами в контакт, шеф? – спросила Кристин. – Манипулировать кем-то и при этом всеми силами избегать контакта как-то непродуктивно, знаете ли. Да еще на протяжении нескольких лет. Он же мог… ну, не знаю, подсесть к вам в «Берлоге», разговориться, вот это все.

– Потому что я его знаю, – вздохнул Марк.

– Отлично вообще! А нам вы не говорили, кто он, потому что, – Кристин фыркнула, – надо, как в «Пуаро», собрать всех подозреваемых, запереть в комнате, чтобы никто не сбежал, и огласить, кто убийца, что ли?

Марк посмотрел на фотографию приложенной к фате записки.

– Я его не помню. То есть я точно знал этого человека, но при этом… такое вечное дежавю, которое никак не получается ухватить. Как слепое пятно.

«Или, в моем случае, глухое», – подумал Марк и замер, глядя на доску.

Таблетки, манипуляции. Психиатр. Параллели. Знакомый почерк. Рука. Золотой паркер, зажатый в пальцах. И оглушающая, блаженная тишина. В этом воспоминании он был уверен, потому что тогда еще его память принадлежала только ему. Тишина. Нулевое звучание.

Марк взял телефон и набрал номер матери.

Ален Ренар.

Он отложил маркер и несколько мгновений смотрел на доску невидящими глазами. А потом обернулся и сказал, обращаясь только к Алис:

– Этот доктор Ренар некоторое время был моим психиатром. Давно. Когда я был еще подростком. Он вел меня несколько лет. Все это почти стерлось из памяти. Тогда все решала Жанна, я в этом не разбирался, ну и был еще несовершеннолетним. Она много к кому меня водила, но ей казалось, что нет никакого результата. Потом нашла Ренара. Говорит, кто-то порекомендовал, она точно не помнит, откуда он взялся, но я думаю, что он это сам подстроил, я не верю в случайность. Многообещающий специалист, своя методика.