Книга Отец парня. Ты моя страсть, страница 98 – Елена Смелина

– Тогда постарайся, чтобы не пришлось, – отвечаю. – Следи за Баратовым. За Тахиром. За тем, кто шевелится вокруг завода. Мне нужно максимум информации, чтобы, когда я встану, не тратить время на догадки.

– Уже, – кивает он. – Есть пара нитей. Но это потом. Сначала врачи.

Он подходит ближе, помогает мне встать.

Это смешно: человек, который проводил сделки на миллиарды, сейчас делает два шага по палате как подвыпивший подросток после первой драки.
Ноги ватные.
Голова кружится.
В боку тянет.

Но я стою.

– Пойдём, Роман Олегович, – говорит Ржавый. – У нас впереди новая жизнь. В самый раз в твоём возрасте.

– Молчи и подставляй плечо, – кривлю губы.

До дверей добираюсь сам.
До коридора уже с его поддержкой.

Каждый шаг отдаётсяболью, но с каждым шагом я чувствую: оживает то, что я почти похоронил вместе с машиной в ущелье.

Волю.

Когда нас везут в машине скорой помощи в сторону города, я смотрю в узкое окно.

Горы уходят назад.
Дорога тянется вперёд.

Где-то там – Баратов, уверенный, что выиграл.
Тахир, который решил, что обманул всех.
Сергей, который пытается быть взрослым слишком рано.
Аня… с моей кровью под сердцем.

Я провожу пальцами по бинту на лице.

Больно.
Жжёт.

– Живой – значит, ещё не всё, – шепчу себе.

Ржавый, не отрываясь от телефона, бросает короткий взгляд:

– Что?

– Ничего, – отвечаю. – Считаю, сколько у меня осталось незаконченных дел.

Он усмехается.

– Много?

– Достаточно, чтобы не умирать второй раз, – говорю.

Машина подпрыгивает на кочке.
Я сжимаю зубы и впервые за долгое время чувствую что-то похожее на азарт.

Игра ещё не закончена.
Просто доску перевернули.

Ржавый

В частную клинику мы добираемся под вечер.
Алма-Ата шумит за окном, но мне как будто всё равно, в какой я стране, внутри только одна задача: довезти Романа и не засветиться.

– Без лишних вопросов. Частное отделение, наличные, – говорю администратору спокойно, пока носилки увозят Романа. – Полная конфиденциальность, минимальный штат, доступ только по моей отметке.

Мужчина за стойкой кивает – осторожно, без лишнего усердия.

В палату я захожу позже, когда капельницы переставлены, аппараты подключены, температура в комнате выровнена до комфортной.
Окно большое, закрыто шторой наполовину. Кровать одна. Он на ней.

Лицо всё такое же – бинты, шрамы, странная асимметрия, к которой я никак не привыкну.
Глаза – прежние.

– Нравится санаторий? – спрашиваю, опираясь плечом о стену.

– Слишком тихо, – хрипло отвечает он. – Мог бы и в камеру посадить, было бы веселее.

– В камере камеры, – говорю. – Здесь хотя бы без них.

Он смотрит на меня с прищуром.

– Стёп, я не ребёнок. Понимаю, что ты делаешь. Прячешь. Ото всех.

– Рад, что понимаешь. – Я подхожу ближе, поправляю провод от капельницы. – Ты сейчас не видишь себя со стороны. Зато я вижу. И поверь, любая утечка, и у московских журналистов случится новый праздник.

Он криво усмехается.

– Газетчиков ты боишься больше, чем выстрелов.

– Газетчики живут дольше выстрелов, – отрезаю. – И пакостей делают больше.

Между нами на секунду повисает молчание.

– Займись Баратовым, – произносит он вдруг. – Не моими подушками.

Я знал, что разговор уйдет в эту сторону.

– Займусь, – киваю. – Но сначала нужно, чтобы ты не умер от капельницы или местной санитарки, у которой руки растут не из того места.

– Не преувеличивай, – бурчит он. – Я уже выжил там, где не должен был. Справлюсь и с капельницей.