Книга Отец парня. Ты моя страсть, страница 57 – Елена Смелина

И вдруг я понимаю: я больше не могу просто ждать. Не могу быть пешкой, которой распоряжаются чужие руки. Если он жив, я найду способ добраться до него. Пусть меня держат, пусть прячут, пусть угрожают. Но я не остановлюсь.

Я открываю глаза и смотрю на Тахира.
– Я всё равно уйду к нему, – произношу я тихо, но так, что каждое слово звенит в воздухе.

Он резко поворачивает голову, его взгляд тяжелый, напряженный, и на миг мне кажется, что он хочет рассмеяться. Но смеха нет. Только короткое, усталое:
– Попробуй.

Я не отвожу взгляда. Впервые мне не страшно. Потому что в груди больше нет пустоты, только решимость.

Машина мчится, гул мотора заполняет всё пространство. Ветер бьётся в окна, и у меня одна мысль: он не должен умереть. И если ему суждено выжить, я буду рядом, несмотря ни на что.

Роман Олегович Савин

Разлепляю веки и вижу белый потолок. Ровный свет бьёт в глаза, пахнет антисептиком и хлоркой. Несколько секунд не понимаю, где нахожусь, пока тело не отзывается тянущей болью в боку и вязкой тяжестью в ногах.

Жив.

Сначала облегчение, потом сразу злость: я здесь, в этих белых стенах, а она там. Одна. С чужими.

Дверь скрипит, входит медсестра. Улыбается дежурно, ставит стакан воды на тумбочку. На подносе рядом мои вещи: часы, кошелёк, телефон.
– Ваш сын звонил, – говорит спокойно. – Мы сказали, что вы в больнице.

Сердце обрывается. Я беру телефон, пальцы ещё дрожат. В списке вызовов его номер. Жму «перезвонить» – короткие гудки, потом сухой голос оператора: «Абонент временно недоступен».

Закрываю глаза. Он уже в пути. Летит сюда.

Сжимаю телефон в ладони и думаю только об одном: как объяснить, что всё под контролем, если на самом деле всё катится в пропасть?

Сажусь на кровати, медленно перевожу дыхание. Бок ноет, но боль терпимая – меня хотели остановить, не убить. Иначе стреляли бы точнее.

Включаю телефон. Лента уведомлений длинная, будто мир жил сам по себе, пока я валялся без сознания. Новости, письма, биржевые сводки. Палец скользит по экрану и замирает: «Баратов близок к заключению сделки по покупке завода».

Усмехаюсь. Он решил, что я выбит из игры. Рано празднует.

Я сжимаю телефон крепче. Пусть думает, что я лежу под капельницей. Пусть верит, что у него получилось.

Дверь открывается снова. На этот раз не медсестра. Ржавый входит тихо, словно тень, и закрывает за собой дверь, чтобы щелчок не разнесся по коридору. Глаза красные, рубашка мятая, но в его движениях ни капли сомнений.

– Очухался, – говорит он, усаживаясь в кресло напротив. Не вопрос, а констатация.
– Жив, – отвечаю я. – Где она?

Он смотрит прямо.
– Людей сняли. Почти никого не осталось. Держат её в горах. Но охраны минимум.

Я хмурюсь.
– Почему?

Плечо Ржавого дергается.
– Тахиру не нужна кровь. После выстрела он перестраховывается. Ему держать её незачем, а отпустить – значит признаться. Вот и подвисла она там, как страховка.

«Подвисла». Слово режет по живому. Словно она не человек, а чья-то фишка в игре.

– Значит, сейчас наш шанс, – произношу я.

– У тебя швы, крови много потерял, – отзывается он. – Но я знал, что ты не останешься тут. Машина ждет.

Я поднимаюсь с постели.

Дверь снова открывается– врач. Мужчина средних лет, с усталым лицом. Останавливается, увидев меня на ногах.
– Куда это вы? Вам нужно минимум двое суток наблюдения. Рана свежая, давление нестабильное…