Книга Я выбираю развод, страница 49 – Аврора Сазонова

— Нет, — отвечаю твердо, держась за дверной косяк, чтобы не пошатнуться под натиском эмоций. — Никуда не еду.

Говорю это, чувствуя, как внутри нарастает что-то горячее, жгучее, придающее силы противостоять. Пальцы впиваются в деревянную поверхность косяка так сильно, что под ногтями появляются белые полоски от давления. Спину выпрямляю, насколько возможно, поднимаю подбородок вызывающе, встречаю взгляд прямо, не отводя глаз первой.

Саша делает шаг вперед, медленный, размеренный, рассчитанный на то, чтобы заставить отступить. Заходит в прихожую, и пространство сжимается мгновенно под натиском его присутствия. Закрывает дверь за собой тяжелым щелчком, и звук отдается в груди гулким эхом.Воздух становится плотным, душным, насыщенным напряжением, которое можно резать ножом. Запах его одеколона ударяет в нос, смешивается с чем-то горьким, металлическим — адреналином, яростью, невыспавшейся ночью.

— Юля, прекрати дурить, — голос становится тише, опаснее, приобретает те интонации, которые всегда предвещали серьезный разговор. — У нас годовалый сын. Ему нужна стабильность, привычная обстановка, оба родителя рядом.

Говорит это спокойно, будничным тоном, каким обсуждают погоду или планы на выходные, но в каждом слове чувствуется жесткий стержень непреклонной воли.

— Родителя-изменника рядом ему не нужно, — парирую резче, чем планировала, но сдерживаться больше нет сил, накопившаяся за ночь горечь выплескивается наружу помимо воли.

Слова вырываются прежде, чем успеваю обдумать последствия, и тут же жалею о резкости, видя, как лицо мужа каменеет мгновенно. Скулы напрягаются до предела, под кожей перекатываются желваки учащенными движениями. Руки медленно сжимаются в кулаки по швам, костяшки белеют от напряжения, но голос остается ровным, контролируемым, что пугает сильнее любого крика.

— Мы уже обсуждали это ночью, — произносит медленно, отчеканивая каждое слово с пугающей четкостью. — Повторять не буду. Собирай вещи, будим Тимура, едем домой. Сейчас.

Последнее слово звучит как приказ, не терпящий возражений, как команда, после которой следует только подчинение. Но внутри что-то ломается окончательно, разрушается последний барьер покорности, десять лет построенный из привычки подчиняться, соглашаться, не спорить.

— Нет, — повторяю, чувствуя, как внутри нарастает упрямство, закаляющее волю, делающее непреклонной. — Останусь здесь. У Кати. Пока не решу, что делать дальше.

Голос звучит увереннее, тверже, и сама удивляюсь этой новой силе, рожденной из боли и предательства. Плечи расправляю шире, встаю устойчивее, распределяя вес на обе ноги, готовясь держать оборону.

Саша смотрит долго, изучающе, оценивающе, словно видит впервые, словно открывает незнакомую женщину под привычной оболочкой покорной жены. Взгляд скользит по лицу, задерживается на сжатых губах, на поднятом подбородке, на руках, скрещенных на груди в защитном жесте. Потом медленно качает головой, и в этом жесте столько разочарования, печали и чего-то еще неуловимого,что сердце сжимается болезненно.

— Хорошо, — соглашается неожиданно спокойно, после паузы, затянувшейся на бесконечность. — Оставайся.

Облегчение вспыхивает ярким огнем, разливается по груди теплой волной, расслабляет напряженные мышцы. Но следующие слова обрушиваются холодным душем, замораживают кровь в жилах.