Книга Укрощение строптивой в деревне, страница 50 – Лина Мак

Смотрю на них и думаю: а были ли они мне подружками? В памяти всплывают наши гуляния с Сонькой. Вот где подружка, она даже на здоровенного быка побежала, чтобы спасти меня, хотя мелкая. А ещё Петька, который на велике меня прокатил. Боже, если я сейчас скажу этим фитоняшкам о том, что в моей голове за мысли, они же меня просто затроллят. Хотя не всё ли равно мне.

– Охренеть, Злата, что с тобой случилось? Что с тобой сделала эта деревня вонючая? – но вместо ответа поднимаюсь со своего места и иду на выход, не хочу я здесь находиться.

Не вижу в этом никакого смысла, зря приехала. Зря вспылила, да ещё и папе нагрубила. Я хочу назад. За Урал. Там, где этот несносный, бессовестный, наглый Матвей. Что ты со мной сделал? Пусть возвращает всё как было, не хочу я так. Съезжу, чтобы убедиться, что он урод и предатель, а после вернусь и посажу свой собственный сад.

– Злата, ты куда? Мы же только начали? Ты смотри, а вон же твой Игнатик идёт, смотри!

Девки начали визжать, а я заметила в толпе своего бывшего. Хорош. Всё такой же смазливый, всё такой же качок. Вокруг него, как обычно, куча куриц. Он видит меня и делает несколько шагов в мою сторону. А мне просто всё равно. Я даже не могу понять, за что же я в него так влюблена была, что сожгла целый клуб, когда узнала, что он изменяет? А была ли я влюблена?

Вижу растерянность в его взгляде. Но вместо ненависти или злости просто киваю ему и разворачиваюсь на выход.

Домой добираюсь достаточнобыстро. Поднимаюсь в свою комнату и иду сразу в гардероб. Достаю сумку тёти Люси и с самого дна вынимаю злосчастную футболку. Я её даже стирала несколько раз. Но всё равно запах Матвея с неё не вытравить.

Хватаю её и, зарываясь в ткань лицом, вдыхаю полной грудью. Перед глазами встаёт поле с пшеницей, берёзовая роща вдалеке и улыбающийся Матвей, который тащит за собой корзинку с молоком и булочками, что спекла его бабушка. А потом этот дождь, его футболка и невероятная ночь.

Оказывается, не только в Москве относятся к чувствам одноразово. Везде так. И для Матвея это тоже было одноразово.

И от этого понимания так больно, так противно и так одиноко, что через секунду я уже плачу. Я тебя ненавижу, Матвей. Ненавижу за то, что пробрался ко мне под кожу и сидишь там отравляя. Ненавижу за то, что ты сделал всё, чтобы я изменилась, а сам растоптал.

– Дочь, ты дома? – раздаётся стук в дверь, но я даже рот открыть не могу.

Если сейчас отвечу папе, то разрыдаюсь в голос. Но никто не должен знать, что со мной на самом деле.

– Златочка, – слышу тихое папино, но молчу.

Не надо меня жалеть, я себя сама пожалею. Сама успокоюсь. Переживу, переболею и снова пойду дальше. А ты, Матвей, иди и живи своей жизнью, со своей грёбаной любовью!

Внутри паника, неверие, страх и… радость. Да, я однозначно рада, но не так я представляла себе свои ближайшие несколько лет.

Вот только у жизни, оказывается, абсолютно разные со мной планы.

– Что же мне делать? – шепчу и снова перевожу взгляд на столик, где лежит объект моей паники. – Мне же только двадцать три. Но маме тоже было двадцать три… ой, мамочки.

Не могу связать слова в предложения. Закрываю лицо руками и стону в них, стараясь заглушить звуки, но выходит плохо.

А мне же сегодня ещё на работу первый день выходить. И как быть? Идти к папе и всё рассказывать? И что он сделает?