Книга Наследник дона мафии, страница 97 – Тала Тоцка

Костя пробует шутить, но нам обоим не смешно.

— Почему Винченцо так меня ненавидит? Потому что я нищая? — всхлипываю, не в силах сдержать обиду. — Не подхожу по статусу господину дону? Так Феликс сам сын горничной. И он все равноне женится на Светлане…

— Я сам об этом много думал, детка, — неожиданно признается Аверин, я даже хлюпать перестаю. — Скорее, ты права, Винченцо не так важен твой статус. Он любил мать Феликса, я это точно знаю. И сына он любит, что бы тот ни говорил. Просто не считает нужным проявлять свои чувства. А может не умеет. Насчет Светки тоже правда, заставлять парня жениться он точно не стал бы, тут другое. Видишь ли… Винченцо не привык считаться с чужими чувствами и по привычке сыграл так же с чувствами сына. Доверился Коэнам. Поверил, что Светка приведет влюбленного в нее Феликса как теленка на поводке прямо в объятия к папочке. А не прокатило. Теперь, если Феликс узнает, что во всей этой истории замешан Винченцо, что отец участвовал во всем этом наебалове, приказал убить его любимую девушку, он никогда ему этого не простит. Никогда. И Винченцо пойдет на все, чтобы не потерять доверие единственного сына. Потому что, что бы там Феликс ни говорил, он считает Винченцо отцом. И рано или поздно он это признает. Так что любого, кто попытается встать между ними, Ди Стефано сотрет в порошок.

Каждое слово, сказанное Костей, опаляет мозг. Огонь, горящий в глубине черных глаз, прожигает до костей. Мне страшно так, что я готова прямо сейчас выйти из самолета.

Кажется, я сказала это вслух, потому что Аверин очень серьезно кивает.

— Только вместе и взявшись за руки, детка. Вместе и взявшись за руки. Я увяз в этом дерьме вместе с тобой, причем по самые уши.

— П-п-прости… — трясу головой, он успокаивающе похлопывает меня по руке.

— Ты тут вообще ни при чем. Мне тоже надо отрабатывать свои индульгенции, — замолкает ненадолго. Задумывается. Говорит совсем тихо. — Иногда я ненавижу свою работу. Бывает, приходится выполнять совсем грязную. Но у меня тоже есть свои принципы.

Перегибается, тянется к своему рюкзаку. Достает оттуда сверток, разматывает… И у меня обрывается сердце.

— Нет, — мотаю головой. Вдавливаюсь в спинку кресла. И головой мотаю. — Нет, нет!

— Бери, — Костя протягивает футляр со свадебным подарком Феликса, — это твой законный махр. Видишь, как у них все хуево с безопасностью. Его украли, пока вы спали, и передали мне в Найроби. Бери, Миланка. Это единственное, что осталось твоего из прошлой жизни. Не сомневаюсь, будь жива мать Феликса, онабыла бы рада, что он достался тебе.

Руки дрожат, когда касаюсь гладкой поверхности.

Приподнимаю крышку футляра. В тусклом свете лампы бриллианты не вспыхивают, а мерцают, переливаются белыми неслепящими искорками. Как будто они живые, как будто дышат…

Один из камней ловит луч и загорается как крошечный светлячок. Или это так свет преломляется через проступившие слезы?

Аверин отворачивается, прикрывает глаза. Или спит, или делает вид.

А я окончательно, бесповоротно понимаю, что возврата к прошлому не будет.

Никогда.

Милана

Выходим из самолета, и первое, что я делаю — вдыхаю полной грудью. Втягиваю полные легкие воздуха.

Чистого, свежего. Не раскаленного как в духовке. Совсем не такого как в Сомали. И не в Найроби.