Книга Усни со мной, страница 24 – Алина Элис

— Кто сказал?

— Новые владельцы, — мама шумно дышит. — Они вот сейчас приходили, показали документы. Сказали, что я сама отписала им дом. И они его продают. Или уже продали. Я не понимаю.

— Мама, стой. Давай по порядку. Что значит «отдала»? Ты же ничего не подписывала. Это мошенники! Ты звонила в полицию?

— Да... Но у них документы, настоящие, с печатями.

— Ты что-то подписывала?

Я вспоминаю, что мама упоминала нотариуса, когда мы говорили в прошлый раз. Но я была в таком шоке и стрессе, что не расспросила её подробно. Я сама виновата.

— Ничего связанного с домом. Только бумаги, чтобы социальный работник от моего имени могла подать на льготы и субсидии. Ты же знаешь, мне тяжело самой ходить по кабинетам. Она сказала, что сейчас все так делают.

— А я? Я бы могла всё сделать!

Я понимаю, почему мама ничего не сказала — не хотела меня дёргать. Я работаю шесть дней в неделю, и, конечно, она не собиралась вызывать меня по своим вопросам. Берегла. Я закрываю глаза. Не верю, что это происходит с нами.

— Что ещё они говорили?

— Они предлагают нам выкупить дом. Но у меня нет таких денег, — мама снова начинает плакать.

— Сколько просят?

Мама называет сумму. У меня тоже нет таких денег. И даже за несколько лет я столько не заработаю. Это дороже, чем мог бы стоить наш дом, но какой справедливой цены можно ждать от мошенников?

— Мам, я еду. Постарайся успокоиться. Я к вечеру буду у тебя. Сходим вместе к участковому.

— Как... Ты же в отпуске?

— Уже вернулась. Там было слишком... холодно.

Кладу трубку, прячу лицо в ладони. Мой светлый, нормальный мир, который я себе только что вернула, идёт уродливыми трещинами.

По дороге к маме я непрерывно звоню. Юристам, с которыми консультировалась, открывая бизнес. Друзьям, у которых можно попробовать одолжить деньги. Губы как будто немеют, язык неповоротливый, слова с трудом складываются в предложения. Но я объясняю, уточняю, прошу. Картинки за окном сменяются, нескончаемой жёлто-красной вереницей мелькают деревья. Я замечаю, что ветки уже почти голые — нормально для позднего октября, но сейчас выглядит почти зловещим. Небо наливается свинцом — будет дождь.

Откинувшись на сиденье, я перевариваю ситуацию. Картина складывается неутешительная. Мама наверняка подписала генеральную доверенность, по которой мошенники отписали себе дом. Если данные уже внесены в реестр, то они могли его уже даже продать. Это классическая схема. Такая, про которую слышишь в новостях, и ужасаешься. А внутри греет тихая уверенность, что с тобой уж такого точно никогда не случится.

Антон, юрист, дал зацепку: сделку можно оспорить в суде. Но надежда быстро гаснет — на время разбирательств маме всё равно придётся съехать, а оплата юридических услуг выглядит неподъёмной.

Голова болит от изобилия информации. Я тру виски, пытаюсь вернуть ясность мыслям. Не может быть, чтобы выхода не было. Мне снова очень-очень нужно всё моё везение.

Но когда мы сидим с мамой у участкового, ощущение захлопнувшейся ловушки становится настолько сильным, что к горлу поднимается тошнота. В кабинете душно, давят даже стены, покрашенные дешёвой бледно-голубой краской. Пахнет сыростью. Я слушаю, уставившись в облупленный угол стола.

Нам объясняют: по документам всё законно. Мама дееспособна, сама в здравом уме и трезвой памяти подписала доверенность на имя соцработника.Той самой хорошей девушки, чей телефон теперь молчит. И о которой ничего не знает социальная служба, откуда её якобы прислали.