Книга Буря, страница 72 – Зина Кузнецова

– Я чувствую то же. Никогда не верил, что можно ощущать это по-настоящему, не лукавя и не придуриваясь, – сказал Марк.

Солнце село, опустились сумерки. Машин на заправке становилось все меньше. Мы выпили кофе, а затем чай, и уехали только ближе к полуночи. Родители встретили меня дома недовольные, но ничего не сказали. И даже если бы они как-то отругали меня, я бы не заметила этого: настолько непробиваемым был купол любви, который окутал меня.

Когда в школе поняли, что мы с Марком вместе, сразу же начались перешептывания и домыслы.

«А что случилось?», «Интересно, почему они расстались с Петей?», «Они что, за Петиной спиной?..», «Треш, я слышала, Петя с Марком даже дрались», «Вроде это Петя ее бросил», «Да она с Петей встречалась, только чтобы Марк приревновал».

Но волна сплетен быстро схлынула: настолько не до чужой жизни было одиннадцатиклассникам в мае, ведь им нужно было думать о собственном будущем.

Наша компания поделилась. Мы с Марком садились за отдельный стол, а Петя с друзьями сидел там же, где и всегда. Нас никто не выгонял и не устраивал нам войны, просто это казалось правильным. Я уверена, что ребятам было ужасно интересно, как так сложились обстоятельства, но никто не донимал нас вопросами. И когда мы пошли со Светой на традиционную долгую прогулку по городу, она ни разу не заговорила о Марке и Пете, хотя, даже ее, такую сдержанную, наверняка мучило любопытство.

– Свет, а какая у тебя была первая любовь? – спросила я ее, когда мы зашли в кофейню за какао.

Света долго молчала, и мне стало неловко, что я вообще задала этот вопрос.

– У меня ее еще не было, – призналась она смущенно. – Я и не целовалась никогда еще. И ничего вообще… – помотала головой. – А твоя – Петя? Или Марк и поэтому вы с Петей расстались?

Что ж, откровенность за откровенность.

– Хирург, который меня спас. Я рассказывала тебе про операцию? Перед самым десятым классом…

Света покачала головой, и я рассказала ей все, что долго держала только в голове и в сердце. Почему-то я знала, что с ней можно не таиться, что она поймет, а если и не поймет, то все равно будет сострадать и сопереживать совершенно искренне.

Я вытаскивала из глубин памяти и боль, и шахматы, и прогулки, и карты, и снова боль, но уже от расставания.

– А он что? – спросила Света и от волнения поджала губы.

– Ничего, – улыбнулась я. Почему-то было светло и грустно на душе, но не больно. – А что он мог бы сделать, Свет? Я для него маленькая. Он никогда ничего романтического не имел в виду. Просто пожалел меня, поддержал.

Она вздохнула:

– Да…

Мы помолчали.

– Ты меня извини, – сказала Света осторожно, – но неужели ты правда так сильно влюбилась в Марка? Я смотрю на вас и не верю тому, что вижу. Наверно, потому что я еще не любила, да?

– Я вспомнила Сергея Андреевича,потому что громадина первой любви – это что-то такое сильное и настоящее. И второй раз я испытала это, когда влюбилась в Марка. Я подумала, что если мои чувства к нему такие же большие, как и к Сергею Андреевичу, то в них есть что-то правильное. И от них не надо убегать. Понимаешь?

– Нет, но верю.

На время страхи и переживания действительно улеглись. И даже мысли о Дмитрии Николаевиче не мучили меня и не доставляли боль, но любовная таблетка успокоительного действовала недолго, и скоро беспокойство о будущем, тоска по ушедшему детству и непонимание, как быть со всей охапкой чувств, которые вдруг заорали, как тревожные сирены, и никак не могли замолчать, снова взяли верх.