Книга Разбитая осколками, страница 76 – Айрин Крюкова

— Раз уж теперь тебе известно о дочери, и ты решил вмешиваться в её жизнь, то мы должны всё обсудить, — сказала я, делая большой глоток кофе, чтобы заглушить дрожь в голосе.

Он молча посмотрел на меня, будто пытался прочитать между строк мой настрой, но затем нахмурился, будто что-то вспомнил, и произнёс, будто тяжесть вечера давила на каждое слово:

— Меня мучает один хренов вопрос.

— И какое же? — переспросила я ровно, хотя внутри всё рвалось — почему он смеет задавать вопросы?

— Почему ты не рассказала, что беременна? — спросил он прямо. В его голосе был не только упрёк, но и недоумение, болезненное и неприятное.

Я сжала чашку так, что пальцы упёрлись в фарфор. Какое право он имеет задавать этот вопрос? Какое право у него сейчас вообще что-то требовать? Но ответила спокойно, хотя в губах горчил привкус старой боли:

— По-моему, причина ясна.

Он зарычал, и это было почти шёпотом:

— Я блядь знаю, что поступил с тобой хуёво, и я сожалею об этом до сих пор, — сказал он, и я услышала искренность или по крайней мере то, что он старается её выдать за искренность. — Но ребёнок — это не то, что можно просто скрывать и прятать!

Я вскинулаглаза. Сожаление? От него? От Мэддокса Лэнгстона, человека, у которого вместо сердца — камень? Какая ирония.

Но его слова, вместо злости, вызвали боль. Глубокую, старую. Перед глазами вспыхнуло то самое воспоминание, которое я пыталась забыть: я стою в коридоре университета, в надежде рассказать ему о беременности, а он с Талией.

— Это моё решение, — произнесла я твёрдо, — я решила, что будет лучше, если тебя не будет в нашей жизни.

Его лицо исказилось, от раздражения или от того, что я коснулась чего-то важного:

— С ума сойти! — выругался он, не сдерживая эмоций.

Я не выдержала и резко отрезала:

— Ты сюда ругаться пришёл? — спросила я холодно.

Он вздохнул глубоко и, будто выстраивая мысли по порядку, проговорил медленно:

— Я просто хочу разобраться. Ты думала, что я пошлю тебя на аборт?

Я презрительно фыркнула:

— От тебя всего можно ожидать, — бросила я, потому что это было честно и горько.

Его пальцы сжали край стола чуть сильнее, и он ответил уже тихо, да так, что каждое слово тронуло что-то глубоко:

— Я бы никогда так не поступил. Если бы ты раньше рассказала…

— И чтобы что изменилось? — перебила я, раздражённо бровью поднимая чашку к губам и выдыхая паром.

Он посмотрел на меня прямо своим ледяным взглядом, и в нём мелькал смысл, который мне было трудно понять:

— Всё, — сказал он одним словом, и я увидела в нём оттенок не просто сожаления, а… чего-то другого. Желания исправить без возможности изменить прошлое.

— Уже поздно, — ответила я сухо и сделала ещё один глоток кофе. Слова его висели в воздухе, но у меня не было сил поддаваться на эти внезапные проявления. Между нами ненадолго повисла тишина. Ьяжёлая, как воздух перед дождём.

— Ты хотел обсудить всё насчёт Теи. Давай не тянуть. Начнём.

Он кивнул, и мы перешли к практическому. К тому, зачем в конце концов пришёл он и зачем сели мы за один стол, в одной кухне, под одним светом.

— Я не хочу, чтобы ты каждый день появлялся в моей квартире, — сказала я и сразу видела, как в его глазах вспыхнула раздражённая искра. — Только два дня в неделю.

Он оторвался от взгляда, будто слово «два» стукнуло по его гордости: