Книга Развод. Горький яд моей мести, страница 54 – Милана Усманова

– Я на сильных лекарствах, так что не переживай, ты должна это знать, чтобы понимать природу Александра, так проще будет с ним сработаться… Помню тот вечер, как сейчас. Я пришел домой за полночь, грязный, уставший. Она сидела на кухне, гладила руками живот. Ира посмотрела на меня так осуждающе… и сказала: «Лев, я больше так не могу. Ты женат на своей работе, а я не хочу быть любовницей в твоей собственной жизни».

Он сглотнул, продолжая с трудом:

– Я пытался объяснить, что это временно, что скоро дело закончится. А она только покачала головой: «Нет, Лев. Всегда будет новое дело. Всегда будет кто-то, кому ты нужнее, чем своей семье». И знаешь, что самое страшное? Она была права.

– Что случилось потом? – тихо спросила я.

– Она ушла. На следующий день, пока я был в суде. Забрала свои вещи и уехала к родителям в другой город. Оставила только записку: «Береги себя. И прости меня». Простить ее! – он горько рассмеялся. – Это я должен был просить прощения. Я тогда сильно разозлился и не поехал следом. Гордость, чтоб её!

Старый адвокат с трудом приподнялся на кровати:

– Саше она дала свою фамилию. Это был символический жест, понимаешь? А я… я был так поглощен уже другим, новым захватывающим делом, что понял, что потерял, только пару лет спустя.

– Вы пытались вернуть их?

– Конечно, пытался. Ездил, умолял. Но жена была непреклонна. Сказала, что любит меня, но жить со мной не может. Что не хочет, чтобы Саша рос, видя отца только урывками между делами. А потом… – он тяжело вздохнул, – потом ей предложили работу в Лондоне. Ирина талантливый переводчик, её пригласили в одно издательство. И она уехала. Навсегда.

– А Александр?

– Я навещал его, когда мог. Летал в Лондон, привозил подарки. Но для него я так и остался воскресным папой, которого он видит раз в несколько месяцев. Ира вышла замуж во второй раз, когда Саше было пять. Хороший человек, профессор литературы. Он стал Саше настоящим отцом. А я… я остался легендой. Героем чужих историй.

Закревский сипло дышал, но упрямо продолжал:

– Знаешь, что самое болезненное? Сын вырос и даже прекрасно знает русский язык, впрочем, когда сильно волнуется, становится слышен акцент, и выбрал профессию юриста, но направление кардинально противоположное моему. Не идеалистическая защита униженныхи оскорбленных, а прагматичное, высокооплачиваемое корпоративное право. Он сознательно пошел в ту сферу, которую я всегда презирал. Стал зарабатывать больше меня в сто раз, работая на олигархов и корпорации.

– Он сделал это, чтобы доказать мне, что можно быть успешным, не сжигая себя на работе. Что можно иметь талант и при этом жить нормальной жизнью, иметь семью, дом, стабильность. Он показывал мне, что мой путь – это путь дурака.

Лев Борисович посмотрел на меня болезненно ясными глазами.

– И знаешь что, Лена? Он оказался прав. Я спас десятки людей. Но потерял единственного человека, которого должен был спасти в первую очередь – своего сына. Я не дал ему ни фамилии, ни детства в здоровой семье.

– Но он здесь, – тихо сказала я. – Он бросил всё в Лондоне и прилетел к вам. Не для того, чтобы доказать вашу неправоту. А потому что вы его отец. И он вас любит. Даже если и не признаётся в том сам себе.

– Когда вчера утром он вошел в эту палату, я едва не взлетел на крыльях счастья… Лена, я не видел его три года. Мы поссорились во время его последнего визита в Москву: Сашка пытался убедить меня уйти на пенсию, заняться наконец собой. А я назвал его циником, сказал, что он продал душу дьяволу. Мы расстались в ссоре… Саша умнее меня. Всегда был умнее, – Закревский снова закрыл глаза. – Если вдруг он будет резок с тобой, не обижайся на него. Он не умеет показывать тепло, этому не учатся в английских частных школах. Но он хороший человек, просто научился обходить стены там, где я всю жизнь пытался их ломать.