Книга В разводе. У него вторая семья, страница 76 – Тая Шелест

— Мама, прости, — Вера нерешительно поднимается на ноги. Лицо опухло, глаза красные, на себя не похожа, — прости нас всех, пожалуйста... если сможешь. Если утебя хватит на это доброты, если мы еще не истратили весь твой запас.

Простить? Не знаю. Никто же не хотел плохого, и все искренне раскаиваются. Хотят все исправить, плачут, рвут себя на части... Смириться? Я уже смирилась давно.

Улыбаюсь Вере и перевожу взгляд на Елисея.

— Спасибо тебе за заботу и за то, что оказался рядом в самый нужный момент. Но снова поверить тебе я не смогу, Елисей. Никогда не смогу. Мне не нужны машины и дома, не нужно ничего, правда. Я просто хочу жить спокойно, вот и всё.

Он медленно, как будто ноги вдруг подломились, опускается на колени у моих ног. Тянется нерешительно. Не встретив категоричного отпора, обнимает меня горячими руками, кладет чуть взлохмаченную голову мне на колени, и я застываю на месте.

— А я и не прошу тебя простить, — выдыхает он мне в сорочку, — я знаю, что не простишь.

— Чего же ты хочешь от меня тогда, Елисей?

Он отстраняется на минуту, тянется в карман, достает оттуда светлую пластиковую полоску «умного браслета». Такие обычно отсчитывают сердцебиения и следят за показаниями организма.

Мягким движением защелкивает его на моем запястье, поднимает голову и смотрит на меня.

— Я уже все сказал, моя родная. Я всего лишь хочу, чтобы ты снова улыбалась.

Я буду улыбаться, только когда прошлое останется прошлым и не будет мешать моему будущему.

Меня выписали через неделю, хотя я уже и через три дня готова была взвыть от безделья. Дочери приходили ежедневно, как по расписанию. Сразу же после учебы ко мне с цветами-вкусностями и милыми вещичками. К концу недели прикроватная тумба буквально завалена их гостинцами. У меня диета, и все эти сладости просто не влезают. А кровать похожа на магазин мягких игрушек.

И наконец через неделю это испытание заканчивается.

— Мамуль, ты всё еще не хочешь посмотреть дом, который купил тебе папа? — спрашивает Вера осторожно, помогая мне одеться.

Невозмутимо качаю головой.

— Не-а. Не хочу.

— А почему? — жалобно смотрит Надя.

Вздыхаю устало. Неисправимые. Еще не поняли, что не вместе мы с их отцом вовсе не из-за них. Не их вина, что они что-то там придумали, чтобы не допустить его обратно. Он сам не захотел. А причина совсем не важна.

И мне всё равно, как он страдает. Я страдаю не меньше, и он всё это допустил. Остальное только лишние слова.

— Потому что, — показываю ей язык.

Вера обувает мне на ноги балетки, хотя я и против того, чтобы со мной носились, как с писанной торбой. Им даже врач сказал, что я молодцом и как огурец. Теперь только таблетки пить и тяжести не поднимать, в остальном жизнь ничуть не поменялась. Но нет, дочери смотрят на меня так, как будто я живой труп, инвалид и жизнь моя кончена...

Ну пускай трясутся, как над маленькой, если им так хочется. Понимаю, что делают это они скорее для себя, чем для меня, пытаясь оправдаться перед собой за якобы вину.

Но разве можно винить в чем-то собственных детей? Тех, кого воспитала по своему образу и подобию? Разумеется, нет. И у меня к девчонкам нет ни малейших претензий.

Я сама себя осознала как цельную личность очень поздно, гораздо позже тридцати. Так с чего бы требовать от них какой-то святости, осознанности и неподъемной человечности? Дети, как дети. В меру эгоистичные, но горячо любящие и успешные в жизни. И это тоже мои достижения.