Книга Отвар от токсикоза или яд для дракона, страница 81 – Аллу Сант

В висках застучало. Если они пошли на такое, значит, им угрожает смерть. Значит, я уже опаздываю.

— Вперёд! — рявкнул я, и мой голос сорвался почти в рык. Серый вздрогнул, но не посмел возразить. Я разворачивал коня к востоку, туда, откуда шёл зов. Дороги там не было, но мне было на это глубоко наплевать, потому что я чувствовал направление яснее любой карты.

Мы мчались сквозь заросли, ломали ветки, срывали сбрую, и каждый удар конских копыт по земле отдавался в грудях как счётчик времени, котоого не было. Я не думал о том, что люди могут отстать, не думал, что кони могут пасть от усталости, потому что всё это казалось неважным рядом с единственной мыслью — дотянуться до неё вовремя, прорваться сквозь ночь, помочь, пока не стало слишком поздно. Зов нарастал волнами и бил по ощущениямто сильнее, то слабее: иногда он стихал, будто ускользал в толщу тумана, и в эти минуты у меня сжималось сердце так, что казалось, грудь сейчас лопнет — неужели она сдаётся, неужели силы иссякают и зов больше не вернётся. Но затем новое пламя рвануло изнутри, вспышка, горячая и болезненная, и я ощущал, как внутри всё переворачивается от надежды и от страха одновременно; каждая волна дарила шанс и одновременно подталкивала его к грани. Я видел в мыслях лица предков, слышал их голоса, строгие и требовательные, и все они сливались в одно короткое слово — «успей», и это слово теперь было единственным законом, который мне оставалось исполнять. Я понимал, что ребёнок не должен обладать такой мощью, что ни один младенец по природе не способен так громко кричать с помощью магии, и от этой мысли становилось ещё страшнее: что, если они истощат его вовсе, что, если он сгорит до того, как я доберусь? Я стиснул зубы до боли, челюсть заныла, но в ответ на страх выросла решимость — нет, не позволю этому случиться, не для того я столько раз падал и поднимался, чтобы теперь проиграть. «Держись, Лидия», — выдохнул я, даже не заметив, что произнёс вслух; голос дрожал, но в груди вставал камень решимости. Небо светлело, и с каждым лучом рассвета зов слабел, нить рвалась в моих пальцах, и в тот миг, когда отчаяние уже кроило воздух, я почувствовал последний толчок — слабый, но ясный, как шёпот: «иди». Я ударил коня пятками, взмыл вперёд и не смотрел назад; люди могли кричать и отставать, кони могли споткнуться — мне всё равно, потому что я слышал её и чувствовал его, и если ради этого придётся поджечь весь мир — я так и сделаю. Рассвет встретил меня на полном скаку, и вместе с ним я летел туда, где ждала моя единственная, моя истинная.

С рассветом колодец выглядел ещё холоднее, чем вчера вечером: каменные круги отбрасывали серые тени, а воздух над краем дрожал от слабого запаха влаги и трав, будто сама земля вздыхала от усталости; лекарь подошёл неспешно, как тот, кто считает себя вправе изменять чужие жизни и решать, кому ещё можно жить, а кому предстоит сделать последний выдох. Он заглянул внутрь и замер: тело Лидии лежало, как тряпичная кукла, лицо было бледно-серым, губы сухими, а в области живота едва заметно дрожала короткая волна — слабый ответ того, что ещё теплится вней жизнь. Его рот тут же искривился. Эта девчонка опять умудрилась испоганить все его планы. Ну как так вообще можно? Она должна была промучиться ещё хотя бы день, но в результате оказалась слабее, чем он предполагал. Сейчас это определённо было проблемой. Ведь ей ещё надо было родить ребёнка. Ослабленного ребёнка, который бы помог ему выкрутиться из всей этой ситуации и осуществить свой план.