Книга Долина золотоискателей, страница 64 – Габриэль Коста

Я прикрываю глаза на невероятно долгую секунду. Церковь дурманит меня своим запахом, зыбкой тишиной и спокойствием. Среди сотен прихожан я ведь чужой, я не отношусь ко всем этим помпезным обрядам так серьезно, я вообще часто не понимаю, как отношусь к Богу. Разве вера – не ответственность, которую мы сами взваливаем себе на плечи? И кто же тогда не дает мне встать и уйти? Я открываю глаза, полный вопросов без ответов.

– Грегори, а ты…

«…веруешь ревностно, как подобает?» Но я не договариваю.

Возвращаю взгляд к алтарю, потом смотрю на остальных Ридов. Нет. Едва ли. Грегори другой, не удивлюсь, если он так же далек от Бога, как от своей семьи.

Пламя свеч золотит его лицо, окутывает тенями, блестит в глазах. Веснушки подобны восковым слезам все тех же свечей. Я неожиданно замечаю, что на голове Грегори нет кепи. Я почту за честь, если помог ему перестать стесняться самого себя. Волосы вихрящимися, пламенеющими потоками обрамляют его лицо. Правильно матушка говорила, есть люди, сияющие и без солнечного света. Правда… можно вспомнить и Икара, вместе с крыльями получившего от отца погибель. Внутренний свет Грегори – благо или проклятие? Согреет или сожжет дотла?

– Ты чего не с братьями и отцом? – шепчу я. Никто на нас не смотрит, никому мы не интересны, и все же, все же… все же не хочется мешать Богу.

Улыбка остается на лице Грегори, а вот брови задумчиво приподнимаются.

– А когда это я был с ними? Лучше посижу с тобой.

И правда… В голове звенит пустота. Между нами повисает тишина, но в ней нет неловкости.

– Не люблю церкви. У меня очень-очень много вопросов к Богу и один из них – его желание слушать нас с утра. – Грегори широко зевает, прикрывая рот рукой.

– Да. Слишком рано.

– Открою тебе страшный секрет. – Он смотрит по сторонам, комично изображая опаску. А ведь нас от всех этих праведников будто отделяет стена, мы можем шептаться, о чем вздумается. – Мой отец ходит сюда, чтобы строить из себя святошу. Нет, он правда верит, но не настолько, чтобы сидеть тут три часа. – Почему-то я не удивлен. – Братья примерно такие же. – Голос Грегори почти незаметно срывается, словно у него в горле комок. – Мать верила.

– Моя тоже.

Как же между нами много общего. Он прежде не рассказывал о матери ничего конкретного. Хотел бы я посмотреть на женщину, которая родила целых шесть мальчиков. А еще интересно… посещают ли голову Грегори вопросы о бессмертии души? Страх ошибиться в своем пренебрежении к церковным таинствам и вечно молить о прощении в чистилище? Эта грань – между «верить в Бога» и «прилежно таскаться в церковь ранним утром, чтобы эту веру доказать» – всегда меня смущала.

Я краем глаза смотрю на Грегори, а его взор обращен вперед, к алтарной статуе Христа. Она и впрямь завораживает. Вот только почему-то я готов биться об заклад, не о Боге сейчас думает Грегори. Я знаю его всего ничего, однако с легкостью замечаю, как серые, словно осеннее небо, глаза становятся бездной, полной грусти. Обычно он такой, когда разговор заходит о семье. Что не так сейчас, Грегори?

– Устал я от всего, Франческо… – шепчет он. Такое ощущение, что он не ко мне обращается, а к статуе. – Хотя разве может человек, вставший раньше солнца, чувствовать себя по-другому?

Мне кажется, я кожей, всем нутром чувствую, как ему хочется оторвать взгляд от алтаря, но Грегори терпит неудачу.