Книга Синие бабочки, страница 96 – Джек Тодд

Ненавижу ее. Всей душой ненавижу.

И я шумно вздыхаю, запустив ладонь в волосы. Ерошу их и стискиваю до боли, лишь бы немного отвлечься, а в голове вертится одна-единственная мысль: Хелена должна получить по заслугам. Неважно, кем она является в академии, ее жизнь может просто оборваться в один прекрасный момент, и никакой Хелены больше не будет. Кто она для этого мира? Такая же пыль, какой был для нее я.

Девчонка, о которой все забудут уже на следующий день, хотя фотографию с траурной лентой наверняка выставят в холле учебного корпуса. Но кто будет по ней скучать? Никто. И я лично позабочусь о том, чтобы люди в академии думали о чем угодно, кроме бедняжки Хелены Браун.

Странно, как быстро зарождается в голове эта мысль: я могу покончить с ней одним росчерком ножа, пусть даже кухонного. Могу увезти ее из академии Белмор на выходных под глупым предлогом. Прости меня, Хелена, молю, впусти меня обратно в свое черное сердце, я готов на все. А потом вместо теплого поцелуя я подарю ей холодное прикосновение стали. Ее алая кровь окрасит мои ладони, как книжные чернила на прошлой неделе.

И тогда-то она наконец поймет, что такое боль. Настоящая, яркая до искр перед глазами боль, от которой не спрятаться ни в своей комнате, ни в своей душе – она с тобой повсюду и не отпускает ни на минуту. Хелене даже повезет, ведь наедине с болью она останется на несколько коротких мгновений. Разве не прекрасно? Разве она не заслужила этот маленький подарок, когда изменяла мне? Когда насмехалась надо мной?

Я хотел подарить ей целый мир, но она решила отказаться.

Но я не принимаю отказы.

– Ну куда ты меня тащишь? – смеется Хелена на следующий день, откидывая назад длинные темные волосы. Ее глубокие карие глаза поблескивают в неярком свете зависшей в небесах луны. Только смех ее неискренний и холодный. – То, что я позволила тебе со мной прогуляться, еще ничего не значит.

Мы идем вдоль аллеи в сторону парка Белмор, больше напоминающего густой лес. За ним не ухаживают уже пару лет, и редко кто из студентов решается бродить там среди ночи, да и камеры ни там, ни на аллее до сих пор не установили. Я криво усмехаюсь себе под нос, глубоко вдыхая прохладный воздух.

– Просто хочу показать тебе кое-что особенное, дорогая. В последний раз.

– Если рассчитываешь растопить мое сердце, то тут без шансов, Рид, – качает головой она. – Я уже сказала, что наши с тобой встречи были ошибкой. Подумаешь, пару раз переспали, ну с кем не бывает? Меня не интересует любовь, знаешь. Особенно от такого, как ты. Состояние твоего отца мельчает, какой смысл тратить на тебя время?

Фонарь по правую руку от нас мигает и окончательно гаснет, а мне хочется развернуться и сломать тонкую шею Хелены прямо здесь и сейчас. Никогда не замечал, насколько она на самом деле корыстная. Гадкая. Совсем не такая яркая и утонченная, какой я видел ее в последние полгода: теперь и осанка ее кажется кривой, и глаза – пустыми и озлобленными, и губы – изогнутыми в противной усмешке. Как я мог полюбить такую?

И все-таки чудесный образ в моей голове поколебать сложно. Пусть Хелена болтает что угодно, я запомню ее другой. Прелестной синей бабочкой – моей первой и, возможно, единственной музой, которой не суждено стать кем-то еще. Ведь это она вдохновила меня на то, что я собираюсь с ней сделать. Подтолкнула меня к этому собственными руками.