Книга Искуситель, страница 66 – Джек Тодд

Но тогда я ошибался куда чаще, чем сейчас.

– Знаете, мне всегда хотелось посмотреть, сможете ли вы существовать сами по себе. Может ли из вас получиться что-то стоящее? Не такое скучное и занудное, как сейчас. И я наконец-то понял, на что вы сгодитесь!

– Создатель! – хрипло кричал Расиэль. Держался он из последних сил, опираясь на воткнутый острием в землю меч. К тому моменту и он тоже сдался. – Мы почти одолели предателей! Ты вновь сможешь населить Небеса преданными тебе детьми!

– Что ты там бормочешь, Расиэль? Впрочем, неважно. Что важно, так это то, что я ужасно от вас устал.

Господу не было никакого дела до погибших детей, до разрушенного едва ли не до основания города. Он устал. Тогда сердце сжималось от боли и казалось, будто в душе образовалась зияющая пропасть – она разрасталась и поглощала все вокруг; а сейчас я вспоминаю об этом со здоровым безразличием. Осталось ли во мне хоть что-нибудь от ангела Мертаэля? Наверняка нет.

– И раз уж вы так хотели спасти бесполезных земных букашек, я оставлю их в покое. Как следует развлечься можно и с вами. Кто-то же должен преподать вам урок, а?

И этот урок уродливым шрамом проходит сквозь всю мою долгую жизнь. Я помню оглушительный щелчок пальцами и жуткую, пронзившую тело боль. Яркую вспышку света и настоящую пропасть, зародившуюся внутри, – Создатель с мясом вырвал у каждого ангела саму суть. Отобрал те чувства, какие сам когда-то подарил, и низверг нас в преисподнюю. Всех до единого.

Создал Ад, о котором когда-то мечтал, и каждый из нас обречен был смириться со своей новой сутью. Я, когда-то представлявший на Небесах любовь, оказался навсегда связан с похотью. Чувством липким, противным и переменчивым, как сама его суть.

А сейчас кажется, будто я всегда был таким. Жизнь в Аду, какой бы скучной ни была, стоит того: Создатель нашел в нас – демонах – игрушки куда более интересные, чем раньше, и заперся на Небесах, навсегда забыв о смертных.

Теперь у него есть развлечения поинтереснее.

Наши дни

Сегодня я сижу в одном из шумных баров никогда не спящего Нью-Йорка в обличье человека и лениво потягиваю виски со льдом из тяжелого стакана. Оглядываюсь, принюхиваюсь к чувствам и ощущениям людей вокруг и пробую представить себя – того самого, праведного и способного пожертвовать крыльями и жизнью ради тех, кого сейчас считаю едой, – в такой обстановке. Не получается. Ангел Мертаэль задохнулся бы от алчности, вожделения и зависти, что витают в воздухе. Подавился бы грехами, обволакивающими каждый дюйм бара, и не смог бы провести здесь ни мгновения.

Но я не имею с Мертаэлем ничего общего, кроме имени. За спиной не тяжелеют крылья, я не заслуживаю даже собственного лица – все мои личины подарены мне смертными, за которых я когда-то сражался. И они, в отличие от Создателя, платят за свои грехи. Когда-то я пожертвовал ради них собой, а теперь смертные поддерживают во мне жизнь. Позволяют наслаждаться их эмоциями, впитывать их сладкие грехи, поглощать их сверкающие души и чувствовать себя живым. Где бы я был сейчас, если бы не их жадные натуры? Стал бы блеклой тенью самого себя, а то и вовсе потух, как Расиэль, однажды отказавшийся откликнуться на зов.

Когда-то боевой, представляющий усердие, теперь он навсегда связан с унынием и пальцем не хочет пошевелить ради собственного благополучия. Спасибо Господу за лучший из семи смертных грехов. Я ухмыляюсь и жестом прошу бармена повторить виски.