Онлайн книга «Анастасия»
|
И потом она неплохо разбиралась в истории живописи. Чего только стоит коллекция её картин, воспоминания о которой до сих пор сводят меня с ума, ибо я не в состоянии дать хоть какое-то рациональное объяснение тому, что тогда увидел в ее домашней галерее. Еще она много читала и довольно много знала. Она свободно разговаривала на темы, связанные с мировой историей, политикой, экономикой, модой, театральными новостями и литературой. Я был ошеломлен тем фактом, что мы с ней, как оказалось, любили и читали одних и тех же писателей. Я видел на её столе «Опыты Мишеля Монтеня», «Жизнь двенадцати цезарей Светония» и «Сравнительные жизнеописания Плутарха». Помимо этого я видел в её прелестных ручках томики Бунина, Толстова, Чехова. Она любила вникать в психологические статьи Зигмунда Фрейда. Она читала Константина Бальмонта, Федора Сологуба, Тэффи, Гумилёва и Зинаиду Гиппиус. Господи, да она знала многие произведения талантливых русских эмигрантов. Но равно с ними, она всё так же читала Бальзака, Мопассана и Мюссе. В разговорах Настя довольно часто упоминала крылатые латинские выражения и знала несколько языков. Иногда я поражался глубине и нетривиальности её суждений о человеческой природе, обществе, праве и морали. Да, она, как и я, очень не любила лживых моралистов. Я не раз говорил вам о том, что часто я смотрел на её темнеющие от мыслей глаза и видел перед собой не юную женщину, а довольно зрелую и умудренную опытом. И как много лет назад мне становилось страшно от тех метаморфоз, которые иногда случались с её милым обликом. Он менялся прямо на глазах, превращая её в некую Верховную жрицу, королеву Лунного мира, Царицу неведомых земель или попросту великолепную и роскошную ведьму. Но это наваждение заканчивалось всякий раз, когда она, словно выныривая из глубокого сна, моргнув длинными ресницами и тряхнув волосами, отпускала от себя тяжелые мысли и вновь смотрела на меня чистым взором невинного ребенка. А её губы трогала та самая, кроткая улыбка, столь похожая на улыбку Клео де Мерод. * * * Гурьев курил трубку и с грустью смотрел в окно, за которым шуршал желтыми листьями старый клен. – А вы знаете, – сказал он вдруг после длинной паузы. – Уже здесь, в Париже, я видел и другие фото той самой, знаменитой танцовщицы Клео де Мерод.И что же я обнаружил? На части её снимков улыбка этой женщины тоже показалась мне весьма мистической, почти ведьминской… Недаром её обожали все мужчины – от принцев и королей, до художников и банкиров. * * * – Мы с Настей, словно юные студенты, продолжали прожигать это страстное лето 1922 года. Это тёплое и незабываемое парижское лето. А еще я её рисовал… Я наконец-то отыскал свой мольберт, оставленный еще тогда, в первые дни, в её спальне, и стал писать с неё портреты. Это занятие было хорошо мне знакомо, ибо я писал её нежное лицо и волосы с тех самых пор, когда впервые увидел её в заснеженной Москве. Я даже показал ей свои прежние наброски и рисунки. Как не странно, она растрогалась и, обняв меня за голову, прошептала: – Бедный мой, как же ты страдал… А после я писал её обнаженной. Она лежала на одном из своих восточных диванов, и её длинные локоны каскадом сбегали вниз по шелковым подушкам. Боже, что это были за минуты. Мы прерывались с ней каждые полчаса. И я любил её столь нежно и неистово, что у меня потом еще долго шла кругом голова. А иногда я, задыхаясь от восхищения, отрывался от мольберта и садился рядом с нею на мягкий ковер. Я брал её тонкие кисти, унизанные старинными перстнями, и целовал каждый её пальчик. |