Книга Шарм, страница 255 – Трейси Вульф

– Хадсон –

Какого хрена?

Я сбит с толку – совершенно сбит с толку. Как будто я вдруг начисто забыл, о чем только что говорил, или как будто все вокруг вдруг сделалось каким-то не таким.

Я поворачиваюсь к Грейс, которая стоит не там, где я помню, что еще больше сбивает меня с толку. Что-то тут не так.

– Он заморозил тебя, – шепчет она.

– Он что? – У меня закипает кровь, когда до меня доходит, о чем она говорит.

Я не люблю, когда из меня делают дурака. И не люблю, когда кто-то ни во что не ставит мою волю. И мне точно не нравится, когда какой-то мудак с манией величия решает, что его хотелки стоят гибели тех, кто мне дорог, и разрушения города, который я стал считать своим домом.

– О каком предложении вы говорите? – спрашиваю я, хотя мне хочется одного – сбить этого ублюдка с ног.

Я бросаю взгляд на Кауамхи и Грейс и вижу, что они настроены так же. По Луми видно, что он убит горем. Это разъяряет меня еще больше.

И это еще до того, как Суил отвечает:

– Все просто… – тянет он и улыбается улыбкой, от которой у меня холодеет кровь. Она полна злорадства, высокомерия и самодовольства – и очень, очень хорошо мне знакома. Я видел ее на лице моего отца столько раз, что и не счесть. И всякий раз, когда она появлялась, все заканчивалось плохо.

– Вам надо просто-напросто уйти, – продолжает он. – Возьми с собой свою подружку, своих жалких друзей-музыкантов и то, что осталось от той несчастной тени, и уходите – прямо сейчас.

Меня захлестывает ярость, когда я слышу, как пренебрежительно он говорит о Грейс, Дымке и остальных – особенно после того, что он сделал с Оребоном. Но я сжимаю зубы, чтобы не показать, как я его ненавижу. И просто позволяю ему говорить дальше.

Именно так я вел себя с отцом. Первый шаг – «почтительное молчание», пока он, захлебываясь, говорил о том, какой он великий.

Второй шаг состоял в том, чтобы сделать ему несколько комплиментов, чтобы потешить его нарциссическое самолюбие и создать у него впечатление, будто мы с ним в одной команде.

А третий шаг заключался в активной работе против него, но так, чтобы держаться за пределами зоны поражения. Иногда я проваливал второй шаг и не получал шанса перейти к третьему, потому что это было невозможно.

И сейчас, когда я смотрю в глаза Суила, в которых читается злобная сила, очень похожаяна безумие, это напоминает мне те времена. И от этого у меня стынет кровь, потому я вдруг начинаю бояться, что, в чем бы ни состоял его великий план, мне не удастся его остановить. Грейс и Адари пострадают, потому что я вовремя не распознал зло. Оребон и Дымка – бедная милая Дымка – заплатили за это своими жизнями.

Я должен был распознать это зло, я должен, черт возьми, должен был это сделать! Я же наблюдал его всю мою жизнь – так как же я не увидел его теперь, когда это было жизненно важно?

Он не нравился мне с самого начала, я знал, что с ним что-то не так. Но я все равно попался на крючок – и увлек за собой всех, кто мне дорог. Как же я был глуп!

– Что будет, если мы сделаем это? – спрашивает Грейс, и я устремляю на нее взгляд. Но она не смотрит на меня – вместо этого она глядит на Суила, ни на мгновение не сводя с него глаз.

Значит, она тоже это понимает – понимает, что Суил это змея, и как только мы отведем от него глаза, все будет кончено. Он нанесет удар. И мы станем сопутствующим ущербом при осуществлении его гнусного плана, о котором он нам еще не рассказал.