Книга Невеста не из того теста, страница 81 – Екатерина Мордвинцева

Любопытство, смешанное с ёмким, тяжёлым дурным предчувствием, заставило меня подняться и бесшумно подойти к двери. Я не опускался до подслушивания в замочную скважину. Нет. Я прислушивался. К голосу судьбы, который, казалось, намеренно запутывал меня. К правде, которая, как змея, ускользала из моих рук.

И то, что я услышал, заморозило кровь в жилах и вытеснило из лёгких последние остатки воздуха.

«...спровоцировать её... заставить её показать своё истинное лицо... её собственная, дикая, неконтролируемая сила станет её палачом... Рихард сам изгонит её... как опасную, безумную ведьму...»

Голос Марисы. Голос той, кого я назвал своей невестой, перед кем преклонил колено, чью руку попросил у её отца. Он был сладок, как самый изысканный нектар, и смертельно ядовит, как отрава. В нём не было и тени того испуганного, растерянного трепета, той оскорблённой невинности, которые она с таким мастерством разыгрывала минуту назад в моём кабинете. В нём был лишь холодный, безжалостный, выверенный до мелочей расчёт. Убийственный план, облечённый в шёпот.

Она говорила о Ясмине. Не как о человеке, не как о сестре, а как о вещи. Как об угрозе, которую нужно «обезвредить». Как о помехе, которую требуется устранить. Она намеренно, с ледяной жестокостью, натравливала на неё озлобленного, отчаявшегося Локвуда, чтобы та что? Показала свою силу? Ту самую силу, что разбросала уличных грабителей? Ту самую силу, что теперь, после её визита к лесной ведьме, стала частью того загадочного, двойного «аромата», что сводил меня с ума?

Кто она, моя невеста? Та милая, утончённая, слегка надменная девушка, какой всегда представлялась? Или это — её истинное лицо, прикрытое безупречными манерами и дорогими платьями? Холодная, жестокая интриганка, плетущая паутину лжи и подставы с искусством, достойным лучшего применения?

А Ясмина? Что, если она ни в чём не виновата? Что, если все её «преступления» — её неудачи в магии, её вспыльчивость, её отчаянные поступки — являются лишь горькими плодами чужих манипуляций и её собственного, выстраданного отчаяния? Что, если её сила — не проклятие, а дар, который кто-топытался украсть или подавить? И её поход к Вельде был не прихотью испорченной барышни, а последним, отчаянным криком о помощи, на который я, её предназначенная защита и опора, не откликнулся?

Вопросы, острые и безжалостные, как кинжалы, обрушились на меня лавиной, сметая все прежние уверенности, все удобные иллюзии. Я стоял, опершись лбом о холодное дерево двери, и не знал, кто прав. Не знал, кому верить. То самое, первоначальное, чистое чувство к Ясмине, та самая, неистовая тяга, что когда-то взорвала моё сердце, теперь кричало внутри меня, умоляя, требуя защитить её. Но голос разума, холодный и циничный, твердил о доказательствах, о её «нестабильности», о цепочке скандалов, что следовали за ней по пятам.

Но теперь у меня были новые, шокирующие доказательства. Слова моей невесты, полные такого яда и коварства, от которых стыла кровь.

Я отшатнулся от двери, будто обжёгшись о раскалённое железо. Во рту стоял горький, металлический привкус осознания собственной слепоты. Я был глупцом. Слепым, самоуверенным глупцом, который позволял себе плыть по течению, доверяя поверхностному впечатлению и голосу крови, который, как теперь с ужасом выяснялось, мог быть обманут, подменён, осквернён.