Книга Невеста не из того теста, страница 55 – Екатерина Мордвинцева

Низкий, приземистый сруб, почерневший от времени, влаги и, казалось, самого отчаяния. Крыша просела посередине, угрожающе нависая над землёй. Окна, те немногие, что были, зияли чёрными дырами, заколоченные грубыми, неотёсанными досками, вбитыми крест-накрест. Вся постройка дышала такой безнадёжной заброшенностью, что смотреть на неё было больно. Но самое жуткое, что леденило душу, было не это. На покосившемся, полуразрушенном заборе, огораживающем усадьбу, висели черепа. Десятки их. Черепа мелких зверьков — зайцев, лис, куниц. Черепа птиц с длинными, изогнутыми клювами. И несколько — побольше, с мощными челюстями и пустыми глазницами, чьё происхождение я не решалась даже предположить. Они болтались на гнилых верёвках и тонких цепях, словно кошмарные погремушки, и их немой, слепой взгляд, казалось, провожал нас с каждого столба.

Мы замерли на краю поляны, не в силах сделать ни шага дальше. Даже Мартин издал тихое, подавленное, почти испуганное ворчание и вжался в моё плечо.

— Ну что ж, — прошептала я, и мой голос прозвучал неестественно громко в гнетущей тишине. — Кажется, мы на месте.

Заставив ноги подчиниться, мы медленно, преодолевая мощное, почти физическое сопротивление, подошли к калитке. Та, скрипнув так, будто её выворачивали из последних сил, отворилась, и мы ступили на узкую, заросшую сорной травой тропинку, ведущую к чёрному входу. Сердце колотилось у меня в горле, отдаваясь глухими ударами в висках.

Я подняла руку, сжав её в кулак, и постучала в грубую, потрескавшуюся древесину. Звук получился глухим, беспомощным, словно его тут же поглотила густая, вязкая атмосфера этого места. Мы затаили дыхание, вслушиваясь в тишину, что стала ещё глубже, ещё зловещее. Ни шагов, ни скрипа половиц, ни приглушённого голоса, ни малейшего признака жизни из-за двери не последовало. Лишь лёгкий шелест влажных листьев над головой.

Минута тянулась за минутой, каждая — как вечность. Наступила полная, оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь бешеным стуком наших собственных сердец и прерывистым дыханием Леоны.

Та, бледная как смерть, сжавшаяся в комок, с тихим, надломленным стоном отчаяния прислониласьлбом к холодному, шершавому косяку двери.

— Никого… нет, — прошептала она, и в её голосе прозвучала та самая, окончательная нота гибнущей надежды. Это был голос человека, готового сдаться.

— Подожди, — сказала я, и, собрав всю свою волю, всю свою отчаянную решимость в один тугой комок, я упёрлась ладонью в древесину и толкнула дверь.

Она не была заперта. С оглушительным, скрежещущим, многотонным скрипом, словно протестуя против нашего вторжения, массивное деревянное полотнище медленно, нехотя, почти как живое, поползло внутрь, открывая перед нами чёрный, непроглядный, пахнущий пылью, травами и чём-то ещё, неуловимо-горьким, провал в неизвестность.

Ясмина Гейтервус

Дверь не скрипнула, она застонала, словно живое существо, испытывающее боль, и подалась внутрь, впустив нас в утробу дома. Воздух, хлынувший навстречу, был не просто спёртым. Он был густым, влажным и тяжёлым, словно болотные испарения, но тёплым. Он пах не только пылью, а прахом веков, прогорклыми травами, чьи ароматы сгнили в этом неподвижном пространстве, и чем-то ещё — сладковато-приторным, словно разложившееся мясо, присыпанное для маскировки сухими лепестками.