Книга Разрушенные клятвы, страница 153 – Катарина Маура

— И это тоже тебе, — бабушка Анна протягивает мне коробку с ее фирменным печеньем.

Я смотрю на нее в замешательстве, в голове всплывают тысячи воспоминаний. Я никогда не любила печенье, но со временем оно стало мне дорого только потому, что так много значило для Сиерры. Я прижимаю коробку к груди, и меня накрывает волной сожаления. Больше всего на свете я хочу вернуть нашу дружбу. Хочу, чтобы я не потерялаее.

— Ты не видишь этого, — тихо говорит бабушка Анна. — Но Зейн сейчас намного счастливее, чем был за последние годы. А его семья хочет для него только этого. Они просто хотят, чтобы он был счастлив. Если ты можешь это ему дать, они простят тебе все.

Я смотрю на нее, не зная, верить ли ей. Даже если это правда… Я помню, какими счастливыми мы с Зейном когда-то были. Но сейчас до этого счастья так далеко. Мы никогда не вернем то, что у нас было. Не с тем, что стоит между нами. Я никогда не прощу его за то, что он сделал. И он не простит меня за то, как я ответила.

— И еще кое-что, — бабушка снимает передник, под которым оказывается строгий черный брючный костюм. — Больше никаких пропущенных семейных ужинов. Я пошла тебе на уступки больше, чем ты можешь представить, но больше не стану. Теперь ты будешь приходить каждую неделю.

Я приоткрываю губы, собираясь возразить, но взгляд бабушки Анны дает понять — спорить бесполезно. После первого семейного ужина я избегала ее дома, не желая причинять семье еще больше боли.

Она мельком смотрит на часы и, не дав мне вставить ни слова, ведет меня к выходу.

— Увидимся в воскресенье, — бросает она, когда перед домом останавливается ее водитель.

Я молча киваю и провожаю ее взглядом, пока она не скрывается за тонированными стеклами лимузина. Затем медленно иду к своей машине, чувствуя себя опустошенной.

Я смотрю на коробку с печеньем, лежащую на пассажирском сиденье, и в груди растет тревога. Я даже не осознаю, что делаю, пока не оказываюсь на извилистой дороге, ведущей к дому Сиерры.

Мое сердце бешено колотится, когда я паркуюсь перед ее дверью. Я сжимаю коробку в руках, колеблюсь. Когда-то, в прошлом, я поклялась, что первую коробку печенья от бабушки Анна отдам ей. Но теперь мне кажется глупым стоять здесь. Она, скорее всего, даже не возьмет их, просто потому что к коробке прикасалась я.

Я выхожу из машины, не выпуская печенье из рук, и подхожу к крыльцу. Глаза устремлены на ее красную входную дверь. Я не знаю, что делать. И в конце концов выбираю трусливый путь. Я опускаюсь на колени и аккуратно ставлю коробку перед дверью. Делаю шаг назад и глубоко вдыхаю. Разворачиваюсь, но не успеваю сделать и трех шагов, как дверь за моей спиной открывается. Я замираю и оборачиваюсь.

Сиерра стоит на пороге, укутанная в длинный шелковый черныйхалат. Ее взгляд медленно скользит от меня к коробке, и она тяжело вздыхает, скрещивая руки на груди.

— И что это значит? — тихо спрашивает она.

Я поворачиваюсь к ней лицом, чувствуя, как по позвоночнику пробегает неприятный холодок.

— Твоя бабушка только что дала мне коробку свежевыпеченного печенья, — осторожно говорю я. — Я к нему даже не притрагивалась. Оно, должно быть, еще теплое.

Сиерра приподнимает бровь, и я закусываю губу, пытаясь сдержать слова, которые мне лучше было бы оставить при себе. Но это не помогает. Они срываются с губ прежде, чем я успеваю их остановить.