Книга Рождественский Грифон, страница 21 – Зои Чант

— В кладовке? Я подумала, она твоя. Наверное, оставил прошлый постоялец. Мука, разрыхлитель, сыр и масло. Самое необходимое, но… — Она замолчала.

Хардвику потребовалось мгновение, чтобы понять, что от него ждут продолжения разговора.

— Сыр — это моя вина. Остальное, наверное, и правда осталось от прежнего жильца, как ты и сказала.

Он умолчал, что для него «самое необходимое» — это содержимое отдела замороженных полуфабрикатов в ближайшем магазине.

— Ах, сыр — твоя вина? Мужчина после моего собственного сер…

Она внезапно оборвала себя. Цвет, вспыхнувший на ее лице сейчас, был не тот живой, теплый румянец, который снова и снова тянул его воспоминания, пока он пытался заснуть. Это был глубокий, удушливый красный.

— Я… э-э… — Ее взгляд зацепился за его, как рыба за приманку.

Он приподнялся. Что-то внутри него нарастало до кульминации, волна, готовая обрушиться.

Затем она отвела взгляд.

— Сырные сконы¹, — сказала она, приподняв плечи. — Или… ты, наверное, называешь их бисквитами.

Что-то скользнуло прямо под поверхностью ее слов, достаточно близко ко лжи, чтобы поцарапать когтями за его глазами.

У моей бабушки такая же— Правда.

Она всегда позволяла мне практиковаться в готовке на ней— А вот здесь что-то есть, заноза, которую его грифон не мог оставить.

Она всегда позволяла мне…

И это все? Ложь в том, что ее бабушка позволяла ей пользоваться печью? Какая альтернатива, что Дельфина ворвалась и захватила кухню?

Хардвик покачал головой.

Он умылся и переоделся, и к тому моменту, когда у него закончились отговорки не возвращаться в основную комнату, всю хижину наполнил аромат выпеченного теста и расплавленного сыра.

Какое бы странное нежелание ни заставляло его тянуть время, оно не могло соперничатьс этим.

Хардвик пробормотал благодарность за еду, садясь напротив нее.

Дельфина накрыла на стол — чего он не считал возможным, учитывая скудные припасы в хижине. Стека горячих, золотисто-желтых бисквитов стояла в центре стола, тихо паря. Рядом, на отдельной тарелке, лежал брикет масла, а два кружки источали запах того самого смертоносного кофе, что он сварил накануне.

Он не знал, где она нашла масло. По капелькам конденсата на брикете и тому, как оно сопротивлялось ножу, он заподозрил, что оно было замороженным. Сколько же она встала раньше него, чтобы совершить такое волшебство?

— О, да пустяки, — промолвила она в ответ на вопрос, где все это раздобыла. Ложь царапнулась, хотя на ее лице не дрогнул ни один мускул. — Я люблю вставать пораньше и быть полезной. Ну, точнее, я всегда так делаю.

Еще одна ложь. Но… ее последнее предложение было ближе к правде. Хардвик нахмурился. Неужели она забыла, что он чувствует неправду?

— Как спалось? — спросил он, испытывая судьбу.

— Плохо. — Уголок ее рта дрогнул, увидев его удивление. — Прости. Знаю, должна быть получше как гостья, но врать же бессмысленно, верно?

— Верно.

— Верно, — повторила она, и в ее устах это слово прозвучало куда музыкальнее, чем в его.

Он прочистил горло.

— Тебе было холодно? Я сам приехал только вчера днем. Не знаю, хорошо ли прогревается вторая комната.

— М-м-м. Нет. Думаю, мой беспокойный сон больше связан с тем, что я в чужой кровати, в снежной ловушке посреди глуши, а не с температурой в комнате.

Боль пронзила лоб Хардвика. Он дернулся, поднеся руку, чтобы потереть его, и когда снова опустил ее, Дельфина смотрела на него. Ее брови были сведены вместе.