Книга Печенье и когти, страница 17 – Флер ДеВилейни

Расколоть. Отбросить. Расколоть. Отбросить. Лишь бы заглушить разъедающую боль в груди.

Но затем это накатывает — внезапная, острая колющая боль прямо под ребрами, вышибая воздух из легких. Хватка ослабевает, лезвие топора соскальзывает. Полено откатывается, с грохотом падая с пня в снег.

Она нуждается в нас.

Слова — яростный рык в голове, неоспоримый.

— Это несварение. Переутомление, — ворчу я, наклоняясь, чтобы снова поднять полено, хотя рука дрожит достаточно, чтобы выдать меня.

Боль впивается в меня снова, на этот раз острее. Не несварение. Не то, от чего можно отмахнуться. Связь, натягивающаяся, тянущая меня в направлении, куда она уехала.

— Блять.

Я швыряю полено в сторону и направляюсь к задней двери, сапоги хрустят по обледеневшей земле. Рука замирает на ручке. Мне следует сказать им — маме, отцу, Нейтану, даже бабушке. Они захотят знать, куда я иду. Но тогда они захотят знать, зачем. И что, черт возьми, я скажу? Что я позволил какой-то упрямой, хорошенькой незнакомке уехать в снежную бурю на лысых шинах, и теперь мой медведь считает, что она в беде?

Мама бы сразу же затащила ее на кухню, едва учуяв в воздухе приближение бури. Предложила бы рагу, чай, может, даже одну из свободных спален. Эта женщина была бы сейчас закутана в тепло и фланель вместо того, чтобы трястись по горной дороге с деревом вдвое больше ее машины.

Она должна была остаться.

— Она не согласилась бы, — моя челюсть напрягается. Я до сих пор вижу ее, стоящую в снегу с поднятым подбородком, со сверкающими глазами, клянущуюся, что справится сама. — Она даже не поверила, что буря приближается.

Хэйзел — наша, веришь ты мне или нет. И она там. Одна. Наша Хэйзел.

Имя снова прокатывается по мне, словно гром.

— Ладно, — отрезаю я, отпуская ручку и разворачиваясь.

Ветер ревет, ледяной и безжалостный, шлепая мокрым снегом по лицу и груди. Влажная фланель прилипает к коже, и я ругаюсь себе под нос, направляясь к грузовику. Каждый инстинкт во мне теперь на взводе, гонит вперед. Мой медведь рычит низко, удовлетворенно.

Я запрыгиваю в кабину, хлопаю дверью сильнее, чем нужно. Знакомый запах кожи и хвои наполняет пространство, но он не в силах утихомиритьбурю в груди. Руки тяжело лежат на руле, неподвижные, пока ветер потряхивает раму.

— Я правда это делаю? — бормочу я в пустую кабину. Себе. Ему.

Чего я не понимаю, так это почему ты так сопротивляешься.

Я выдыхаю через нос, долго и резко, и поворачиваю ключ. Двигатель с рыком оживает, ровный гул, под стать беспокойному метанию в голове. Долгую секунду я просто сижу, уставившись на полосу снега, собирающуюся вдоль лобового стекла, наблюдая, как она густеет.

— С ней, наверное, все в порядке, — говорю я себе, включаю заднюю передачу и выезжаю со двора. Шины хрустят по гравию, взметая снежную пыль. — Она уже на трассе. Наверное, подпевает чертовым рождественским гимнам и мечтает, как будет украшать свою елку.

Ты сам в это не веришь.

Голос впивается, низкий и настойчивый.

— Она упрямая. Она прорвется сквозь что угодно, чтобы доставить эту елку домой, — мои руки сжимают руль, пока костяшки не белеют. — К тому же, она сделала свой выбор.

И ты сделал свой. Ты отпустил ее.

Я стискиваю зубы, челюсть двигается.

— Что я должен был сделать? Пригласить совершенно незнакомую женщину остаться на ужин? Сказать ей, что мы предназначены друг для друга? Запереть в сарае до весны?