Книга Червонец, страница 37 – Дария Каравацкая

Она все чаще ловила себя на том, что перестала вздрагивать от каждого его шага. Ее тело научилось контролировать свое дыхание и не метаться к бегству, когда образ с мощными витыми рогами и когтями попадал в поле зрения. Взгляд Ясны все чаще цеплялся за новые, прежде незаметные детали: после ироничных шуток у него дергались кончики ушей, в то время как у человека на этом моменте обычно вскидываются брови; а когда он пытался скрыть ухмылку, выходила совершенно нелепая гримаса. Даже сделать глоток чая из посуды классического размера ему было проблематично, ведь его неуклюжие длинные пальцы не могли ловко справиться с такой хрупкой вещицей. Ясна училась видеть в этом создании душу, напрочь отказываясьверить, что он родился в таком обличье. Но что способно так исказить человека? Она искала ответы в занавешенных зеркалах, в глубоких царапинах на дверных косяках, в разбросанных по библиотеке алхимических фолиантах. Но находила лишь обрывки, намеки, которые, как растерянная фреска, не складывались в целостную картину.

И мысль о бегстве приходила на ум всё реже, растворяясь в тихом ритме дней. Ссылаться теперь лишь на долг отца и жалость к семье было бы ложью, в особенности в стенах библиотеки или оранжереи. Но как-то ночью она вновь услышала сдавленный стон, а следом очередной оглушительный грохот, от которого задрожали стекла в светлице. Совсем как в тот день нападения Гордея. От такого гула шел мороз по коже, колючий и неприятный.

На следующее утро он впервые пришел на завтрак.

Ясна уже сидела за столом, когда тяжелые шаги, отдающиеся гулким эхом в пустом зале, вынудили ее поднять голову. Он шел, слегка сгорбившись, и в его движениях читалась усталость, несвойственная этой могучей фигуре. Сияющие глаза прищурились от утреннего света, пробивавшегося сквозь высокие оконные гардины.

– Не ожидала компании? – его голос был ниже и хриплее обычного. Мирон опустился в свое кресло на противоположном конце стола, которое жалобно скрипнуло под его весом. – Доброе утро.

Ясна лишь покачала головой, не в силах отвести взгляд. Он был здесь, слишком близко, да еще во время трапезы. Не в сумерках ужина, а при ярком свете, и это казалось неестественным, нарушающим негласные правила их сосуществования.

Прислуга незаметно, словно тени, расставила на столе яичницу со шкварками, пряный хлеб и тарелку со свежими овощами прямиком из оранжереи – хрустящей редиской, нежными листьями салата и первыми маленькими огурчиками. Вместо того чтобы есть, Мирон принялся ритмично постукивать толстыми когтями по дубовому столу. Тук-тук-тук. Нервный, беспокойный такт.

Ясна старалась завтракать молча, чувствуя, как напряжение и тревога сжимают ей горло. Она отчетливо воспроизводила в памяти тот ночной грохот. Помнила его слишком хорошо. И даже пыталась высмотреть в этой черной фигуре отпечатки вчерашнего происшествия, но безрезультатно.

– Мне, конечно, льстит такое внимание, – наконец нарушил молчание он. – Но если ты будешь смотреть так и дальше, рискуешь прожечь взглядом дыру… А мне этот кафтанеще дорог.

Ясна покраснела и опустила глаза, уставившись в свою тарелку.

– Что случилось прошлой ночью? – тихо спросила она, рассматривая цветные каемки на своем блюде. – С вами… всё в порядке?

Стук когтей прекратился. Он замер.