Книга Князь: Попал по самые помидоры, страница 130 – Гарри Фокс

— И вот он, момент истины! — воскликнула Марицель, поднимая руку для тишины. Толпа замерла. — Скреплен союз клятвами! Скреплен поцелуем! Но есть в нашем древнем Аскароне еще один обряд! Обряд глубокого уважения и всепрощения! Чтобы союз был крепок, чтобы зависть и ревность не омрачили его начало! Пусть та, кто служила князю верой и правдой, пусть та, чьи чувства… сложны… — она многозначительно посмотрела на Ирис, — … склонится перед ним в знак смирения и преданности! Пусть совершит акт глубокого уважения! Дабы очистить прошлое и открыть дорогу светлому будущему!

Толпа сначала замерла в недоумении, потом кто-то крикнул: «Освободителя! Уважение!», и волна понимающего, похабного восторга прокатилась по площади. Улюлюканье, свист, крики: «Давай, Ирис! Покажи уважение!»

Я стоял, как громом пораженный. «Нет. Нет-нет-нет. Она не посмеет…»

Марицель одобрительно кивнула толпе. Лира повернулась ко мне, ее лицо было каменным, но в глазах… читалось холодное удовлетворение. Она кивнула. Коротко. Разрешая. Приказывая.

Ирис. Она стояла, белая как мел, дрожа. Ее глаза, полные унижения, страха и какой-то безумной решимости, поднялись на меня. Она сделала шаг вперед. Еще один. Потом, не глядя ни на кого, опустилась на колени прямо передо мной на холодный камень алтаря. Ее руки дрожали, когда она потянулась к пряжке моих парадных кюлотов.

— Ирис… — прошипел я, чувствуя, как горечь подступает к горлу. — Не надо… Это безумие…

Она посмотрела на меня снизу вверх. В ее взгляде не было прежней ненависти. Только пустота и покорность.

— Это ради крепкого союза, господин, — прошептала она так тихо, что я едва расслышал сквозь гул толпы. Ее пальцы расстегнули пряжку. — Это мое Поручение. От королевы Аскарона. — Ее голос дрогнул. — И… мой долг. Теперь.

Она стянула кюлоты и тонкие штаны. Утренний воздух, пахнущий толпой и жареным мясом, ударил по оголенной коже. Мой член, предательски отозвавшийся на утренние приключения и адреналин позора, был полувозбужден. Ирис посмотрела на него без эмоций, как на орудие пытки. Потомее губы, холодные и дрожащие, обхватили головку.

Толпа взревела. Где-то заиграла похабная дудка. Я закрыл глаза, чувствуя, как горячий позор заливает лицо. Я стоял на алтаре, перед тысячами глаз, с Лирой рядом, смотрящей с холодным одобрением, и с Ирис на коленях, совершающей «акт глубокого уважения» по приказу моей тетки. «Формальность», — безумно подумал я, чувствуя, как ее язык скользит по мне. — «Ебанная в рот формальность. Добро пожаловать в брак, Артур. Добро пожаловать в ад». Волна отвращения и невольного возбуждения накатила одновременно. Это было хуже любой оргии у источников. Хуже ночи наказания. Это было публичное уничтожение всего, что еще могло напоминать о достоинстве. Или просто о здравом смысле.

Красота этого момента была чудовищной. Извращенной. Как позолоченный гроб.

Губы Ирис, всегда готовые изрыгать яд или сарказм, теперь обхватили меня с холодной, отточенной точностью. Не было страсти, как у Лиры. Не было жадности, как у Мурки. Не было всепоглощающего мастерства, как у тетки. Было искусство вынужденного падения. Каждое движение ее языка — плоским, широким мазком по нижней вене, потом острым, точечным тычком под уздечку — было выверено, как удар кинжала. Каждое сжатие губ, создающее вакуум, было рассчитано на максимальный эффект при минимальных усилиях. Она работала ртом с ледяной, демонстративной эффективностью, будто выполняла самую отвратительную, но необходимую повинность. И от этого было невероятно… возбуждающе. Позор пылал на моих щеках, смешиваясь с предательским наслаждением, поднимающимся из глубин. Ее глаза, поднятые к моему лицу, были огромными, влажными озерами стыда и смирения, но где-то в глубине, за покорностью, тлела старая, неистребимая искра — вызов? Отчаяние? Я не мог разобрать. Толпа ревела вокруг, сливаясь в единый гул похоти и одобрения. Фанфары где-то наигрывали похабный мотивчик. Лира стояла рядом, неподвижная статуя, ее рука все еще сжимала мою, ногти впиваясь в кожу — не больно, а как напоминание: «Смотри. Это твоя реальность. Прими». Тетка Марицель на своем паланкине сияла, как дьяволица, наблюдавшая за триумфом своего замысла.