Книга Князь: Попал по самые помидоры, страница 131 – Гарри Фокс

Ирис углубила поцелуй. Ее голова плавно покачивалась, угольные пряди волос падали на лоб. Она взяла меня глубже, чем я ожидал, ее горло сжалось рефлекторно вокруг головки, и этосжатие — влажное, тугое, невольное — стало последней каплей. Волна накатила внезапно и неудержимо, смывая остатки стыда и сопротивления. Я кончил ей в рот. Горячо, густо, мощными толчками, которые отдавались эхом в дрожащих бедрах. Она не отстранилась. Наоборот, ее губы сжались у основания, ее щеки втянулись, принимая все, ее гортань работала, сглатывая подачку Освободителя под восторженный рев толпы.

Затем, с ледяной, театральной грацией, Ирис медленно отстранилась. Ее губы, влажные и слегка припухшие, разомкнулись. Она не опустила голову. Нет. Она подняла подбородок, словно королева, принимающая дань. И открыла рот.

Толпа замерла на миг. В полумраке ее рта, на розоватом языке, отчетливо белело мое семя. Капля, густая и жемчужная, дрожала на кончике языка. Это было отвратительно. Это было прекрасно в своей чудовищной откровенности. Это был символ абсолютной победы системы над личностью, власти над телом, абсурда над здравым смыслом.

— ВОТ ОНО! УВАЖЕНИЕ! — кто-то оранул из толпы.

— ГЛОТНИ! ГЛОТНИ ДЛЯ ОСВОБОДИТЕЛЯ! — подхватили другие.

И Ирис… проглотила. Медленно, демонстративно, с легким движением горла. Она сделала это так, будто совершала священный ритуал, а не публичное самоунижение. И когда последняя капля исчезла, она закрыла рот, ее глаза на миг встретились с моими — в них не было победы, только пустота и лед. Потом она опустила взгляд.

Площадь взорвалась. Рев был оглушительным, аплодисменты — бешеными, топот ног — словно землетрясение. Они аплодировали не мне. Они аплодировали спектаклю. Унижению. Красивой, грациозной капитуляции. Ирис встала с колен, ее движения были плавными, как у танцовщицы, исполняющей последний пируэт перед казнью. Она отряхнула невидимую пыль с колен, поправила платье. Ни тени смущения. Только мертвенная, ледяная собранность. Она отошла на свое место за Лирой, скрестив руки, снова став тенью.

Я стоял, как идиот. Штаны все еще спущены. Член, быстро опадающий, был мокрым и липким на утреннем воздухе. Лицо пылало пожаром. В голове гудело одно: «Поехавший мир. Абсолютно поехавший. Тетка довольна. Лира довольна. Ирис… пуста, но в глаза блестело что-то… радость? Толпа счастлива. А я… я просто лох. Лох на алтаре».

Тетка Марицель подняла руку, утихомиривая рев толпы. Ее голос прозвучал как набат:

— Вот так! Спочтением и смирением! Так и должен начинаться крепкий союз! Да здравствуют новобрачные! Да здравствует Аскарон! ВЕСЕЛИТЕСЬ, НАРОД! ПИР НАЧИНАЕТСЯ!

Фанфары грянули с новой силой. Толпа хлынула к пиршественным столам. Лира повернулась ко мне, ее взгляд скользнул по моим спущенным штанам и влажному члену. В ее глазах не было гнева. Было… удовлетворение собственника. Она наклонилась и быстро, ловко застегнула мои кюлоты, ее пальцы слегка коснулись меня — холодным, властным прикосновением.

— Пойдем, мой князь, — сказала она тихо, но так, что слышала только я и, возможно, Ирис. — Теперь ты официально мой. И все это видели. Особенно она. — Она кивнула в сторону Ирис. — Не заставляй меня напоминать тебе об этом долге. Часто.

Она взяла меня под руку и повела с алтаря, к пиру, к толпе, к новым уровням этого ада. Я шел, чувствуя на спине тяжелый взгляд Ирис и слыша в ушах все еще не смолкший рев толпы, аплодировавшей моему публичному унижению. «Долг. Поручение. Акт глубокого уважения».Слова звенели в голове, смешиваясь с запахом жареного мяса и собственным стыдом. День только начинался. И пипец, как я уже понимал, был бесконечен.