Онлайн книга «Потусторонние истории»
|
После этого богатые дамы потянулись ко мне вереницей, одна за другой… Ты, милочка, была еще слишком мала, чтобы помнить, но твоя мама могла бы тебе порассказать. Только она, конечно, болтать не станет, потому что вскоре об этом узнал наш священник, и пришлось мне с этим делом завязать… так что мать тебе ничего нескажет. Но я всегда говорила: а что мне оставалось делать? Я же тогда в самом деле видела и слышала то, что другим было не дано. Дамы, разумеется, приходили ко мне якобы на процедуры… Я не виновата, что слышала и видела то, чего так жаждали их истерзанные души. Да и неважно уже. Я с отцом Дивоттом давно все прояснила. С тех пор, как видишь, никто за мной по пятам не ходит, и прошу я лишь об одном: чтобы меня оставили в покое в моем старческом кресле… Ну а с миссис Клингсленд – там совсем другая история вышла. Начать с того, что она была моей любимой пациенткой. Ради другого она была готова на все, если бы хоть на минуту могла перестать думать о себе. А это, я тебе скажу, для такой богатой дамы немало. Понимаешь, хотя деньги – все равно что броня, порой в ней бывают трещины, а миссис Клингсленд обладала любящей душой, просто никто не объяснил ей, что значит любить… Как же она удивилась бы, если бы ей это сказали! Она-то считала, что по уши утопает в любви и сама дарит ее направо и налево. А стоило появиться первым морщинкам вокруг глаз, тут же в себе разуверилась. И давай всех донимать, требовать от людей постоянных подтверждений своей красоте, причем все время искала новые жертвы, потому как старых знакомых быстро утомили ее бесконечные расспросы: «Вам не кажется, что я выгляжу не так хорошо, как прежде?» В доме бывало меньше и меньше народу, а те, что оставались, на взгляд простой массажистки вроде меня были не лучшего сорта. По-моему, бедной миссис Клингсленд они тоже не нравились. Ну а как же дети, спросишь ты. Знаю, знаю. Она, конечно же, по-своему любила детей, но не так, как им хотелось бы. Старшая девочка – та вся в отца пошла: невзрачная и не шибко бойкая на язык. Собаки, да лошади, да спорт. Матери она сторонилась и побаивалась, и мать отвечала ей тем же. Сын в детстве был ласковый, поэтому миссис Клингсленд могла его тискать и одевать в черные вельветовые штанишки, как того маленького лорда Как-его-там[42]. Только мальчик вырос из штанишек, его отправили в школу, и она заявила, что он больше не ее маленький ласковый малыш. Конечно, у нее оставались еще близкие подруги – в основном ровесницы, пожилые дамы (а она уже была пожилой; перемены, бесспорно, наступили), которые частенько заглядывали к ней посплетничать. Но, Бог свидетель, толку от тех подругбыло мало, ведь не могла она обойтись без взглядов мужчин, пораженных ее красотой. А это получить она больше не могла, разве что за плату. Да и то с натяжкой… Понимаешь, дама она была неглупая и сразу вычисляла тех, кто пытался подмазаться к ней ради наживы. Раньше она смеялась над дамами в возрасте с двойными подбородками, таскавшимися по ночным клубам со своими юными дружками, высмеивала влюбчивых старух. А сама не сумела смириться с тем, что перестала вызывать любовь и восхищение, хотя знала ведь, что когда-нибудь станет старухой! Помню, как одна моя пациентка, привлекательность которой и в молодые годы не выходила за рамки того, что можно купить на Пятой авеню, потешалась над миссис Клингсленд, над страхом той перед старостью и жаждой восхищения – а я, слушая ее, вдруг подумала: «А ведь мы обе даже не представляем себе, как страдает красивая женщина, когда теряет свою красоту. Для нас и тысяч таких, как мы, начать стареть – все равно что перейти из светлой теплой комнаты в чуть менее теплую и светлую; а для такой красавицы, как миссис Клингсленд, это все равно что шагнуть из залитого светом бального зала, заставленного цветами и канделябрами, на снег в зимнюю ночь». Мне аж язык пришлось прикусить, чтобы ненароком не высказать это вслух той пациентке… |