Книга Голод, страница 157 – Лора Таласса

И это понимание рушит те хрупкие стены, что сковывали мои чувства.

Черт с ним, с разбитым сердцем. Что в нем толку, если умрешь, так и не испытав ничего стоящего?

Я целую всадника, вкладывая в этот поцелуй всю страсть, которую сдерживала до сих пор. Все желания и надежды, все жуткие и прекрасные эмоции, пережитые за этот день.

И, о боже, от этого мужчины веет ощущением дома, и это более чем удивительно для такой женщины, как я, у которой дома не было уже давным-давно.

Голод целует меня с такой же пылкостью, как я его, а дождь льет потоками, каждая капля бьет по коже с такой силой, что становится больно. Дождь смывает с меня грязь и кровь, а вместе с ними и остатки внутреннего сопротивления.

Руки всадника скользят по моим щекам, и я вздрагиваю, когда он касается раны на шее.

Его губы замирают, и он отстраняется.

– Ана!

В его голосе снова слышится паника. Он смотрит на мою шею.

– Ничего страшного…

Но тут же я чувствую, что голова у меня кружится и меня слегка покачивает.

Голод сжимает зубы.

– Какая же ты врунишка.

Мгновение спустя он подхватывает меня на руки и несет в дом. Укладывает на одеяло, которое до этого расстелил, и начинает торопливо снимать с себя бронзовые доспехи, позвякивая металлом.

Жнец стягивает рубашку, обнажая завораживающие татуировки, светящиеся зеленым в темноте. Становится на колени рядом со мной и прижимает черную ткань рубашки к моей ране, чтобы остановить кровотечение.

Я смотрю на него, потому что больше некуда, и, вглядываясь в его черты, вновь с трудом справляюсь со своими чувствами. В жизни не видела такого убийственно красивого создания. Обычно он выглядит как гордый, недоступный принц из ушедшей эпохи, но сейчас… сейчас в нем нет ничего гордого и недоступного. Наоборот, он кажется юным, неуверенным и близким к отчаянию.

Он занят моей раной: зажимает ее рубашкой. Я поворачиваю голову к нему, и черная ткань задевает меня по щеке и по носу. Даже после целого дня путешествия рубашкапахнет свежестью и чистотой. Если бы Голод был вполне человеком, она, вероятно, пахла бы потом и немытой киской – образно выражаясь, конечно. Ни с какими кисками, кроме моей, Голод дела не имел, и я думаю об этом с гордостью…

– Ана…

– Что? – спрашиваю я, отгоняя от себя эти мысли.

– Очень плохо?

– Что плохо?

Мой взгляд останавливается на его губах.

– Твоя рана, – медленно, отчетливо произносит он, глядя на меня так, будто у меня выросла вторая голова.

– А-а. – Я слегка отодвигаю его рубашку, чтобы ощупать края пореза. – Не знаю, но, по-моему, не очень. – И, видя выражение глаз Жнеца, добавляю: – Я не вру.

Рана болит – я чувствую, как она пульсирует прямо под челюстью, – но бывало и хуже. Гораздо хуже.

Я смотрю на Голода, на его лицо, освещенное мягким сиянием татуировок. Зубы у него снова сжимаются, будто от злости, и только тут до меня по-настоящему доходит…

– Ты беспокоишься обо мне, – говорю я.

Как странно и чудесно.

– Конечно беспокоюсь, – говорит он так тихо, что я еле разбираю слова.

Тепло разливается по всему телу.

Это ломает мое сопротивление даже сильнее, чем комплименты.

Решительным движением я протягиваю к всаднику руки и обнимаю его за шею.

Он изумленно смотрит на меня.

– Что ты?..

Прежде чем он успевает договорить, нахожу его губы и целую так же пылко, как только что во дворе. Секунду-другую он отвечает… но тут приходит в себя и вырывается с сердитым видом.