Книга Невидимый враг, страница 6 – Анна Снегова

Нет, всё-таки перед сном умоюсь. Вымоюсь вся, смою с себя следы чужих прикосновений. И причешусь обязательно, косу сплету.

Когда-то я немного… скажем так, переборщила с зельями, волосы и глаза у меня несколько лет были совсем-совсем серебряными… почти как у этого, который ушёл. И о котором думать я больше не буду. Но к счастью, со временем одумалась и долго и упорно возвращала волосам природный льняной оттенок, а глазам — синий цвет.

Нет, определённо одной лучше — делай, что хочешь…

На пороге своей крохотной кухоньки я застыла, и даже глаза протёрла — думала, показалось.

На моём собственном деревянном стуле, который явно грозил развалиться на щепочки, завёрнутый в мою собственную, между прочим, простыню, сворованную, судя по всему, с верёвки во дворе, развалился чужак.

И методично слизывал сок догрызенного персика с длинных пальцев.

Корзинка фруктов стояла совершенно пустая, полная огрызков и косточек. А ведь эти фрукты специально для меня брат за бешеные деньги покупал, когда к нам забредали редкие караваны с юга.

— Ну, хотя бы накорми тогда! — сверкнул серебристо-насмешливый взгляд, поймав, как я, будто завороженная, слежу за медленным кошачьим движением языка по длинным пальцам, согнутым лапой. — У тебя мясо есть? Этой травой я совершенно не наелся.

Серебристый взгляд неспешно обвёл мою недоумевающую, полуодетую, растрёпанную фигуру, застывшую на пороге кухни бестолковым призраком. Задержался на голых ногах, довольно сощурился.

Я попятилась, врезалась спиной в прислонённую к углу буфета утварь, опрокинула веник и швабру, пустое жестяное ведро прозвенело в ночной тишине оглушающе.

В мгновение ока серебристая молния перетекла по кухне — я даже не заметила, как. Моргаю — а он уже рядом. Наклоняется, поднимает с пола упавшие вещи, ставит аккуратно как было.

Мерцающий взгляд скользит по мне, когда чужак разгибается, поднимается медленно на ноги, опираясь ладонью на стену обок. И спрашивается — зачем так медленно, если скорость его видела уже⁈ И успела ужаснуться.

Нет, такой если захочет — догонит. Можно даже не пытаться.

— Нельзя быть такой неосторожной.

Руку не убирает с гладко струганных бревен, и я боюсь даже шелохнуться. Острое ощущение опасности давит к земле.

— И таскать в дом непонятную живность с улицы? — пытаюсь отшутиться, облизываю пересохшие вмиг губы.

А самой страшно до чёртиков. До сжатых как пружина нервов. Каждой клеточкой, каждым волоском ощущаю близость чужого, опасного. Всё моё воспитание, все знания, вбитые чуть ли не с детства, говорят о том, что даже со знакомым мужчиной наедине, ночью, вот так — опасно. А этот мало что незнаком. Смотрит так, будто съесть вот прям щас собирается. Персиками же не наелся, зверюга неблагодарная, сам только что сказал.

И не улыбается в ответ на мою шутку совсем. А к первой руке и вторая присоединяется, опирается ладонью о стену справа от меня, ловит меня насовсем, как в клетке.

Отворачиваюсь, чтоб спрятаться хоть куда-то от голодного взгляда серебряных глаз. Это не особенно помогает успокоиться, потому что в поле моего зрения попадает рука — и если бы я была художником, непременно нарисовала бы это произведение искусства, на котором лунный свет оставляет причудливый рельеф теней вокруг каждого мускула, каждой жилы, каждой линии напряжённых пальцев.