Книга Укушенная, страница 117 – Джордан Стефани Грей

Несколько мгновений назад мы целовались. Его руки были на мне. Я не могу смотреть, как ему сейчас больно, и не реагировать; я не могу ничего сделать, пока он так явно нуждается в ком-то. Я опускаюсь на ступеньку рядом с ним. Он смотрит на меня, в его глазах боль.

— Инструктор Альварес… Он… он умер.

— Знаю, — тихо говорю я. — Мне так жаль.

Он хватает меня и неожиданно заключает в объятия. Одна рука у меня в волосах, другая на спине. Он крепко прижимает меня к себе, уткнувшись лицом в ложбинку на моей шее. Его губы скользят по моей коже, когда он шепчет моё имя. Это не так, как раньше. Почти интимнее, будто я держу его сердце в своих руках.

Я не знаю, что сказать. Что делать. Моё горе не может сравниться с его горем в этот момент, не может сравниться с горем остальных моих одноклассников или всего двора. Я не так давно знакома с инструктором Альваресом. Для меня он был постоянным собеседником. Надёжным учителем. Для них он был семьёй.

Он был семьёй, и они потеряли его.

Я обнимаю Сина, пытаясь собрать его осколкивоедино. Смерть Селесты раздавила меня. Для этого нет слов. И нет способа это исправить. Но я могу посидеть здесь с ним. Я могу остаться.

— Мне жаль, — эхом отзываюсь я. — Мне так жаль.

Только тогда я понимаю, что шум стих… не полностью, но достаточно, чтобы я услышала свой собственный голос. Он слишком громкий. И Син, и я… мы…

Реальность поражает с ясностью молнии — потому что мы с Сином касаемся друг друга на глазах у всего двора, обнимаемся, — но у меня нет времени осмысливать наше публичное проявление чувств. В следующую секунду что-то острое вонзается мне в руку, а за этим следует вспышка мучительного огня. Я моргаю, всё моё тело сжимается от шока, прежде чем посмотреть вниз.

В мою руку воткнулся серебряный кинжал.

Дерьмо.

Боль, кажется, усиливается при виде этого ужасного зрелища, и — как будто мой мозг наконец-то овладел телом — я шиплю и падаю от Сина подальше, задом наперёд, вниз по ступенькам. Вцепляюсь в запястье и приземляюсь на задницу. Лезвие торчит из моей ладони, рукоять вонзилась так глубоко, что застряла в кости. От трения к горлу подступает волна тошноты, и разум лихорадочно пытается осмыслить то, что я вижу. Я… в меня вонзили кинжал. Кто-то вонзил в меня кинжал.

Крик ужаса едва не срывается с моих губ, когда Эви прыгает передо мной, обнажив клыки на всеобщее обозрение. И она… она, должно быть…

Мои внутренности превращаются в лёд.

— Держи свои руки подальше от моей будущей грёбаной пары, — рычит она, — или в следующий раз я их отрежу.

Эрик подбадривающе воет рядом с ней, огромный зверь с красными глазами. Красные глаза. Внезапно в моей памяти всплывает образ другого волка — ещё одной пары красных глаз, и я рефлекторно отшатываюсь от него, вспоминая.

Второй волк выскакивает из тени, хватает меня своими челюстями и… и кусает.

От фантомной боли в боку, от самой настоящей боли в руке во мне поднимается волна адреналина, за которой следует ярость. Внутренняя ярость. Я сгибаю пальцы, и боль от серебряного лезвия так сильна, что я чувствую её до самых кончиков пальцев.

— Ты, — рычу я.

Эви придвигается ближе, наклоняется надо мной и хватает меня за горло.

— Заткнись, — требует она резким, неотразимым голосом. Слова застревают у меня на языке, когда я замахиваюсь на неё зажатым в руке лезвием, но она перехитряетменя, уворачиваясь прежде, чем я успеваю её ранить. — Ты понимаешь, где находишься, шавка? Это двор Королевы Волков, и ты — никто. Ты — дерьмо под нашими ногами…