Книга Тени столь жестокие, страница 31 – Лив Зандер

Я покосилась на край обрыва, который внезапно перестал казаться таким уж страшным.

— Я бы предпочла сперва найти свой дар.

Он поднял руку, подзывая меня движением пальца.

— Подойди ко мне.

Я отступила и вскинула подбородок.

— Не подойду.

Чёрное, как чернила, щупальце теней выстрелило ко мне, обвилось вокруг тела ледяными верёвками. Один резкий рывок — и оно потащило меня к нему. Мои ступни почти везло по снегу, ветер свистел в ушах. Из горла сорвался вскрик, тут же сменившийся хрипом, когда моё горло угодило в его стиснутую ладонь.

Он вжал пальцы с обеих сторон трахеи, останавливаясь в шаге от боли, подошёл ближе и провёл носом по щеке, прорычав:

— Услышь меня, Галантия. Куда бы ты ни пошла, какую бы форму ни приняла — я найду тебя. Ты не убежишь от меня. Ты не упорхнёшь от меня. Каждый путь, что ты изберёшь — на север, восток, юг или запад — я пойду за тобой, потому что… ты… моя.

Я зажмурилась, содрогаясь в ознобе от его угрозы и от того, как его губы коснулись моей щеки.

— Я не белая голубка. И я никогда не буду твоей.

— Ты всегда будешь моей маленькой белой голубкой, — его пальцы скользнули вниз, очертив круг вокруг шрама на моей грудине сквозь шерстяное платье. — Знаешь, в чём дело, Галантия? Ты оставила своего аноа после первого обращения. Даже если найдёшь свой дар, он достанется твоей хилой пташке… которая, как ни странно, у меня.

Мои зубы стиснулись. Может ли это быть правдой? Вполне. Не то чтобы я считала своих воронов посреди всего того хаоса..

Я подняла взгляд на него.

— Значит, ты до сих пор держишь часть меня в плену?

Малир отступил, залез в большую сумку на поясе и достал маленького белого… Боги, да это был, правда, жалкий, худой и уродливый птенец.

— Аноа крайне трудно содержать. Долго врозь со своей стаей они не выживают — могут просто зачахнуть.

Звучало как угроза, если я когда-либо и слышала угрозы.

— Дай угадаю, ты хочешь что-то взамен за возвращение моей птицы. Что именно? Связь?

Конечно, связь. Малир не был тем, кто дарил доброту без выгоды для себя. А что ещё он мог хотеть от меня, кроме как усилить свои силы?

Он поднёс птицу ближе, та лишь вяло подняла голову в мою сторону — и тут же рассыпалась в перья, в белые клочья, от чего у меня сжалось сердце.

— Считай это знаком моей привязанности.

— Привязанности? — одно слово, и осколки моего сердца поднялись, как щиты. Теперь я точно знала, что доверять ему нельзя. — Как будто твоя гнилая душа способна хоть что-то понимать об этом. Кроме как притворяться. Обманывать.

— Обман и правда не всегда противники, — он снова схватил меня за горло, заслоняя собой весь мир, его губы скользнули вдоль моей челюсти. — Самая горькая ирония обмана в том, что он может заставить подлиннейшую правду выглядеть величайшей ложью.

Дыхание сбилось, тело оказалось зажато между его жаром и холодом зимы, лижущим спину.

— Пытаешься заставить меня поверить, что твоя нежность ко мне была искренней?

Он прижал большой палец к моему подбородку, поворачивая голову так, чтобы носом скользнуть по тонким волоскам у моего виска, и шёпот прошелестел в мое ухо:

— Вся.

От горячего потока дыхания на коже и этих слов меня пробила дрожь, такая сладкая, что врезалась в моё упрямое сопротивление.

— Всё, что выходит из твоего рта, — ложь. Никакой привязанности, никакой нежности, никакой любви. Всё это время ты ненавидел меня.