Книга Тени столь жестокие, страница 126 – Лив Зандер

Я ждал мудрого совета.

Его не последовало.

Себиан лишь издевательски фыркнул, уголки его губ дёрнулись.

— «Я стану ночью, самым тёмным участком неба вокруг тебя», — передразнил он, и не то чтобы я не слышал, как его стая каркала над этим у родника. — Сколько дней у тебя ушло на то, чтобы придумать эти строки?

— Пять, — ответил я, шлёпнув его по затылку так, что он закашлялся от смеха, а у меня самого дрогнула улыбка. — Три на черновики, два на правки.

Но улыбка не задержалась.

Сердце тянуло вниз, мысли вернулись к тому вечеру.

К тому, как часто билось её сердце от моих слов, заставляя спину вибрировать о мою грудь.

К тому, как страстно мы целовались.

К тому, как близка её душа оказалась к моей, пока она не коснулась меня…

…там.

Без сомнения, она приняла мой всплеск за гнев, когда на самом деле это был стыд. Если бы она знала, что многие сделали меня своей шлюхой, посчитала бы меня грязным? Если бы знала, что я каким-то образом начал находить в этом удовольствие — в том, что когда-то навязывалось мне болью и насилием, — сочла бы меня осквернённым? Больным? Ещё более извращённым, чем я уже сам доказал ей?

— Ты был прав, — наконец признался я, и не в первый раз, когда речь заходила о Галантии. — Слова действительно влияют на неё.

— Ага, жаль только, что у тебя талант в один момент сказать всё правильно, а в следующий — всё к чёрту испортить.

Да, это моё умение.

— В каком смысле?

— В смысле, что тебе понадобились недели, чтобы убедить её в своих чувствах, — сказал он. — Принцу, который позволил себе влюбиться в женщину, которую считал человеком, и который при этом не в силах проявить крошечную долю доброты к этим человеческим фермерам.

Это наблюдение резануло куда глубже, чем я хотел бы признать, пронзив меня болью. Девятнадцать лет моя пара жила как человек. Естественно, она продолжала испытывать жалость к ним. И хоть я понимал это, не был уверен, что смогу когда-нибудь сам чувствовать то же.

И зачем? Разве они не вырезали мою семью, не разрушили наши земли, не осквернили наши святыни? Где была человеческая жалость к тем вороньим крестьянам, которых они вырубили? К птенцам, которых они заживо подожгли? Где была их доброта, когда они…

— Мой принц, — произнёс незнакомый голос, заставив меня поднять взгляд на стражника, внезапно оказавшегося в центре зала. — Этот человек отказался уйти. Он сказал, что у него есть срочная весть о западных фермах, но отказался сообщить её, даже после того как мы дали ему десять плетей, заявив, что поделится только с вами.

Я даже не потрудился выпрямиться, уж тем более снова терпеть ещё одну минуту на этом проклятом троне ради таких, как он.

Мой взгляд упал на мужчину рядом со стражем. Коричневые взъерошенные волосы. Лохмотья вместо одежды. Спина, что, вероятно, была сутулой ещё до этих десяти ударов. Рядом с ним — женщина с рыжевато-каштановыми волосами, сжавшая кулаки на грязно-коричневом подоле, её взгляд упирался в пол. Между ними стоял мальчишка лет девяти, может десяти, его светлые волосы так резко контрастировали с чёрным камнем пола.

Моя верхняя губа сама по себе изогнулась.

Люди.

Я махнул рукой, и их подтолкнули вперёд, остановив всего в нескольких шагах от первой ступени.

— И что же за срочная весть у тебя о тех фермах и нарушителях, посмевших ослушаться моего приказа?