Книга Где распускается алоцвет, страница 136 – Софья Ролдугина

И бесплодная земля – ни листика, ни былинки.

Потом темнота как-то по-особенному изогнулась, сгустилась – и извергла из себя Айти. Он сидел, откинувшись назад и задрав голову, посередине поляны, не то утоптанной, не то утрамбованной до каменной твёрдости.

Не двигался; кажется, и не дышал.

«А зачем дышать мертвецу?» – промелькнула вдруг мысль, жуткая, чужая.

Алька дёрнулась. И Айти дёрнулся тоже, выгнулся, закусив губу…

…а потом рассыпался пеплом.

И запахло гарью – гадкой, словно жир капнул на угли, словно подпалили щетину.

Очнулась Алька в холодном поту. Сердце колотилось. Во рту стоял противный привкус. Она встала, хотела глотнуть воды, но стакан у кровати был пуст. Самое время перевернуться на другой бок и уснуть, но страшно стало, что опять приснится то же самое. Поляна та, и деревня, и небо холодное… и Айти.

«А ведь он не пришёл», – подумала Алька, и в груди ёкнуло.

Закутавшись в плед, она спустилась вниз. Но пошла не на кухню почему-то, а на улицу, на веранду.

Снаружи было свежо.

То есть, конечно, холодно, но не так, чтобы прям смертельно, градусов восемь выше нуля. Стоял абсолютный штиль, даже говорливые осины молчали. Сад казался тёмной громадой; небо – мёртвым куском гранита с редкими проблесками слюды. Алька сидела на порожке, куталась в плед, поджимала пальцы на ногах и старалась не думать ни о чём.

А потом дверь скрипнула, запахло шоколадом…

И рядом, на порожек, присел великан Велька, тоже в пижаме, с курткой, накинутой на плечи.

– Вот, я какавушки сварил, – смешным голосом произнёс он и поставил кружку на дощатый пол. – И твой мятный зефир покрошил сверху. Хотя это не совсем то, нужен другой, который не на яичных белках и яблочном пюре, а на патоке.

– Так сойдёт, – отмахнулась Алька вяло. Взяла кружку, погрела на ней ладони, пригубила. – Спасибо. Вкусно.

Он отпил из своей чашки тоже; в его огромных ручищах она казалась крошечной, точно игрушечной. Волосы у него спросонья стояли дыбом, а очки, сдвинутые на кончик носа, запотели.

– А мама думала, что ты к нам больше не приедешь никогда, – сказал Велька невпопад, ни с того ни с сего.

Алька вздрогнула:

– Почему?

– Это давно было, – вздохнул он и сделал ещё глоток; от какао остался над губой след, как усы. – Ну, ещё после того случая в универе. Баб Яся, когда всё узнала, хотела этого Светлова из могилы выкопать, батогами отходить и обратно закопать, так разозлилась. Я мелкий был, половины не понимал, мне такое, сама понимаешь, не объясняли. Но кое-что, конечно, до ушей долетало, взрослые-то частенько между собой всё это обсуждали. А мама бледная стала и нервная. Я её спросил, почему так, она и рассказала… Она ведь папу приворожила.

Алька перекатила на языке зефир; холодок от мяты перебил шоколадную сладость.

«И зря тётя Тина переживала, – пронеслось в голове. – Хороший зефир».

– Это другое, – произнесла она нехотя. – Во-первых, она дяде Чернеку сразу рассказала, он подумал, с братьями посоветовался и решил, что всё равно жениться будет. Во-вторых, сколько лет прошло? Приворот давно рассеялся, а они вместе.

– Так-то да, – согласился Велька. – Но, видишь, её это всё равно тяготило. У мамы всегда так. Она сама говорит, что смолоду всё делала баб Ясе наперекор, и ведовство бросить решила, и замуж выскочила, считай, за первого встречного… Она и без того переживала, что из-за дяди Бажена, ну, из-за бати твоего, ты к нам почти ездить перестала. А тут ещё такое… Алика, а ты бы правда в сыск пошла, если б не Светлов?