Книга Сердце вне игры, страница 214 – Нира Страусс

По крайней мере, так рассказывали мне по видеосвязи бабушка и Атланта. К тому времени мы с Эшером были уже в УКЛА. Он приступил к учебе на втором курсе по программе «Информатика», а я делаю свои первые шаги в «Искусстве». Можно было бы подумать, что я расскажу о том, каких трудов мне стоило снова начать рисовать, вернуться к рутине погружения в графический планшет, в удушливый запах красок, в общем, в тот параллельный мир, куда я ухожу каждый раз, творя свои произведения. Но это не так. Точно так же, как и в йеллоустонском лесу, вернуться к себе самой, к тому, что ты есть от природы, ни малейших усилий не требует. Труднее было противоположное.

Между бабушкой и мной больше не было, разумеется, никаких недомолвок и лжи. Я даже рассказала ей о том, как однажды мы с Эшером закрылись на все выходные в его квартире (наплевав на притворные протесты его соседей) и в тот уик-энд я испытала тринадцать оргазмов.

Трин, после тяжелого разговора с родителями переживавшая свой собственный саббатикал, приезжала к нам несколько раз. Сходила вольнослушательницей на несколько курсов Трэвиса (с которым, ко всеобщему удивлению, так и не переспала) и решила, что в январе подаст заявление на «Кинопроизводство». И у меня нет ни малейших сомнений в том, что все у нее получится.

Зимой бабушка и Атланта снова пустились в путь на борту «Литтл-Хазард». Проехали по всем тем местам и штатам, где у нас не получилось побывать летом. И нащелкали столько фоток, что, когда мы с Эшером собрались их распечатать, стало совершенно ясно – на них понадобится несколько десятков фотоальбомов.

Весной бабушка ушла от нас. В тот день в ушах у меня стоял такой звон, что я расслышала только последнюю ее фразу: «Жизнь не должна мне ни одной минуты». Я не отрывала глаз от ее неуверенной улыбки, от ее маленького тела, практически незаметного под больничными простынями; и единственное, что я могла в тот момент чувствовать, было мягкое пожатие ее руки. И я без конца себе повторяла, как же мне повезло, что у меня была вот эта возможность, ведь других людей смерть близкого человека настигает порой как внезапный порыв холодного ветра.

Только ни в тот день, ни в последующие особого везения я не замечала. Эшер и Атланта каждую минуту были со мной, и это, наверное, еще мягко сказано. Ати и я, вцепившись друг в друга, плакали после похорон на лестнице нашего дома. Я ли делилась с ней своей болью или она со мной своей, не знаю, да это и было неважно. В тот момент мы были отражением друг друга. Я потеряла женщину, которая меня вырастила и воспитала, а Атланта лишилась подруги детства, вечной компаньонки по играм.

Эшер и Трин все весенние каникулы сменяли друг друга возле моей постели каждую ночь. Трин, без единой жалобы, сидела со мной и когда я заливалась неожиданными слезами, и когда замыкалась в молчании, потому что мой мозг внезапно вырубался от бесконечных мыслей и чувств.

За обедом Эшер ставил передо мной тарелку и смотрел на меня. Иногда я приходила в себя и отвечала ему тем же, но он ничего особенного не делал. Кто-то другой на его месте, возможно, улыбнулся бы или воспользовался моментом, чтобы разрядить обстановку. Он – нет. Но глаза его говорили мне обо всем. А если он замечал, что мой подбородок начинает дрожать, то его большая шершавая рука ложилась на мою и он просто сидел со мной рядом. Как будто говоря: «Это ничего. Это всего лишь начало того, что я тебе дам, всего, что смогу тебе дать». Окей, не исключено, что однажды, когда мы лежали, свернувшись калачиком под простынями, он сам прошептал мне на ушко эти слова. И вполне может быть, что тогда у меня поджались пальцы на ногах.