Книга Сквозь огонь, страница 110 – Евгения Овчинникова

Вера подходит к краю крыши, наклоняется.

— Наверное, недолго лететь, – говорит она.

Волосы свисают, касаются парапета, Вера выпрямляется, перехватывает их, закручивает в узел, но они тут же раскручиваются и остаются лежать на спине – спутанные, красивые.

Потом она бегает по крыше, раскинув руки, смеется.

— Если прыгнуть, все закончится.

Вера говорит сама с собой. Она не смотрит на того, кто рядом, ей все равно. Кружится, раскинув руки, подняв лицо к небу. У меня перехватывает дыхание. И я слышу собственный стон. Или это стонет раскаленный воздух видения.

Вот Вера держит в руках большие железные ножницы. Она приподнимает прядь у лица, щелкает ножницами. Волосы падают, ветер тут же подхватывает их и несет по крыше. Вера отстригает последнюю прядь у шеи, швыряет ножницы, ощупывает голову и смеется:

— Теперь – легко!

Отец не понимает, что происходит, спрашивает:

— Ты, эт… Чего творишь?

Вера убегает от него дальше по крыше, снова кружится, раскинув руки, и смеется.

Отец вырывается из моих рук, отползает, но сейчас я сильнее. И я снова заставляю его смотреть мне в глаза. Второй эпизод в отрыве от первого. Они ссорятся, я пропустила из-за чего, да и не все ли равно.

Вера на парапете. Она ругается отвратительно, грязно. Отец в бешенстве, пытается схватить ее, но она вырывается.

— Не трогай! Сашке расскажу, – кричит она.

— Не думай. Убью, – оскаливается он.

Смотреть на это невозможно, и я снова отпускаю отца, опрокидываюсь назад, отползаю подальше от него и горящего ада в его глазах.

— Доча… – Отец пытается взять меня за плечи, но я отшатываюсь, как Вера в его воспоминании.

— Папа, ты? И ты тоже? Как же так?

— Я… я… я… не знаю. Она… она…

Я утыкаюсь головой в колени, сжав зубы.

— Это ты ее столкнул.

Отец плачет. По крайней мере, он плачет, раскаивается.

— Она бы сказала тебе. Я только… подтолкнул в спину. Как будто она сама. Но она схватилась.

Он поднимает голову, и я против воли опять проваливаюсь в него.

Вера балансирует на парапете, держится за отца, второй рукой размахивает над дымной пустотой. Но он толкает ее, и ногти Веры чертят четыре глубокие царапины от его локтя до запястья. Она падает и исчезает в темноте. И я здесь, в отцовских воспоминаниях, чувствую ее ужас и боль от удара об асфальт.

Я долго лежала на мокрой земле. Отец сидел рядом, молчал. Ждал, что я скажу и сделаю. Тяжело задышал Рафа. Я встала и подошла к нему, и он сразу затих. Не умер. Я пожелала ему потерять сознание, чтобы не чувствовать боли.

Вера. Отец. Крыша. Вывернутые ноги на асфальте. Пустая ячейка в морге.

— Это… ты? Ты украл ее из морга?

Отец отвернулся. Я подошла к нему и тряхнула за плечи. От этого у него с головы скатилось несколько ручейков воды. Отец пытался отцепиться от меня, отталкивал. Я не могла больше читать его, ждала, пока он сам скажет. Он не сказал – кивнул.

— О боже, папа, зачем?

— Узнали бы, что это я был с ней на крыше. Я не знал, что делать… Она же меня поцарапала.

— Какой ужас! Зачем творить такую дичь? Никто не стал бы смотреть, что там у нее под ногтями. Сразу списали на самоубийство! Если бы ты оставил ее в покое… Ее бы просто похоронили, а мы успокоились.

Он умоляюще смотрел на меня. И я опять не успела закрыться от видения: штыковая лопата шлепает, приминая земляной холмик. Закрыла глаза и сидела, раскачиваясь, пока отец не зашевелился.