Онлайн книга «Белое дело в России. 1920–1922 гг.»
|
О проектах Комиссии сообщили в Омск, но, вопреки ожиданиям, из столицы Белой России последовал довольно сдержанный ответ премьера П. В. Вологодского, согласованный с министром финансов И. А. Михайловым. Оба, хотя и признавали необходимость иностранной помощи, выражали беспокойство, что создание подобного банка встретит противодействие отечественных предпринимателей и финансистов, и приведет к зависимости России от иностранных капиталов[874]. Для представителей Российского правительства гораздо важнее было не создание новых банков, а поддержка рубля посредством увеличения «внутренних накоплений», повышения прямых и косвенных налогов. Нужны были своевременное взимание акцизов, казенная монополия на алкоголь, дальнейшее развитие добычи золота и платины в Сибири и на Урале. Несмотря на скептицизм официальной белой власти большинство членов Комиссии согласилось с возможностью создания подобного банка. Оставалось только добиться его учреждения и признания. Но этого не произошло. Работы Финансово-Экономической Комиссии завершились в мае 1919 г. Реальным результатом стало лишь принятие нескольких деклараций. Написанные на французском и английском языках, они предназначались для демонстрации «союзникам» перспектив промышленного и банковского секторов «освобожденной от большевиков России». Констатируя слабость текущего хозяйственного положения России, эти документы, тем не менее, выражали уверенность в будущем «Русском Возрождении». Однако оптимизм деклараций сводился к одному, важнейшему для российского Белого движения, условию. Только в случае международного признания адмирала Колчака Верховным Правителем Российского государства можно рассчитывать и на оздоровление российского бюджета. Экономическая стабильность напрямую зависела от стабильности политической. Не случайно Новицкий отмечал в своем письме в Париж, что «думать о возможности выпуска денег, разменных на иностранную валюту и служащих одновременно для правительственных платежей, – это значит рассчитывать на международную гарантию прочности режима национальных правительств и на обязательство союзников сальдировать наш торговый баланс»[875]. А Путилов не высказывал уверенности, что белые правительства будут в глазах населения обладать значительной степенью легитимности и, следовательно, любые финансовые обязательства, выпускаемые ими, будут цениться ниже валютных сертификатов и «русских франков». Позиции Каминки выглядели более «патриотично» в том смысле, что заявленный им обязательный государственный заем мог иметь успех лишь при доверии «белой власти», признанной властью общероссийской. Как показала история, стать «де-юре» общероссийским, правительство Колчака не смогло, следовательно, и полномочия Русского Политического Совещания и Финансово-Экономической Комиссии оставались, по сути, номинальными. Парижские проекты российской бизнес-элиты отправились на полки Русского Заграничного исторического архива в Праге, откуда в 1946 г. были перевезены в Москву и до 1988 г. были практически недоступны исследователям. Вряд ли о трудах Финансово-Экономической Комиссии при РПС знал советский наркомфин Г. Я. Сокольников, но в своей знаменитой реформе 1922 г. он повторил многое из того, о чем говорилось на заседаниях Комиссии. Ведь введение советского червонца с золотым обеспечением, запрет на внутреннее обращение валюты, проведение государственных займов напоминало проекты Каминки, Рафаловича и Путилова. В сущности, любая власть, столкнувшись с проблемой финансовой стабилизации, использовала бы подобные способы. |