Книга Ледяной отец подруги, страница 78 – Корделия Грин

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.ec

Онлайн книга «Ледяной отец подруги»

📃 Cтраница 78

Но я не сказала.

Потому что я — трусиха. Потому что я боялась её глаз — тех самых серых, проницательных, безжалостных глаз, которые сейчас смотрели на меня с любовью и доверием, а через минуту, через секунду, через одно слово — превратятся в лёд. Потому что я боялась потерять её — единственного человека в этом городе, который стал мне семьёй, который кормил меня, одевал, спасал, любил, — и я знала, что, сказав правду, я потеряю её навсегда, и это «навсегда» было страшнее любого огня, любой страсти, любой любви.

— Эрика… — начала я, и голос мой дрогнул — предательски, неумолимо, — и я тут же прокляла себя за эту дрожь, за эту слабость, за то, что не могу держать себя в руках, — а если бы он встретил кого-то по-настоящему? — спросила я, и этот вопрос прозвучал так неестественно, так наигранно, что я сама себя не узнала. — Ну… не модельку. Не очередную. А кого-то… настоящего. Кого-то, кто ему подходит. Кого-то, кого он… полюбит.

Я подняла на неё глаза. И пожалела.

Эрика замерла. Её руки, которые перебирали вещи в чемодане, остановились. Её лицо — загорелое, весёлое, беззаботное, — изменилось так быстро, так разительно, что я не успела моргнуть. Улыбка стёрлась, как мел с доски. Глаза — серые, светлые, солнечные, — потемнели, как небо перед грозой, как море перед штормом, как всё то, что вот-вот взорвётся. Она медленно повернулась ко мне — всем телом, как поворачивается хищник, почуявший добычу, — и в этом повороте было столько напряжения, столько угрозы, столько холода, что у меня заледенели кончики пальцев, и я вжалась в спинку стула, и захотела забрать свой вопрос обратно, засунуть его в рот, проглотить, уничтожить, но было поздно — слово вылетело, и оно висело между нами, как топор, как приговор, как бомба.

— По-настоящему? — Повторила она, и её голос был тихим — тише, чем обычно, тише, чем шёпот, тише, чем тишина, — и в этой тишине было столько ярости, столько боли, столько ледяного, убийственного презрения, что у меня по спине пробежал холод, как от прикосновения смерти. — Мой отец не умеет любить, Яся. Слышишь? Не умеет. Это не навык, который можно освоить, как гольф или итальянский. Это — дефект. Брак с моей матерью он разрушил сам — не она, а он, потому что он был женат на своей работе, на своих амбициях, на своих чёртовых небоскрёбах, а мама была для него аксессуаром, красивой куклой, которую он поставил на полку и забыл, и когда она ушла, он даже не заметил, заметил только, что в доме стало тише, и ему неудобно, потому что некому приготовить завтрак. — Её голос набирал силу, как волна, как лавина, как всё то, что копилось годами и теперь вырвалось наружу, — и я сидела, сжав руки в кулаки, и слушала, и понимала, что каждое её слово — правда, и что эта правда — обвинение, и что обвинение направлено не только на него, но и на меня, на нас, на то, что мы делаем, на то, что я позволяю ему делать со мной и с ней. — Он никогда не был мне нормальным отцом, Яся. Никогда. Он пропускал мои утренники, мои концерты, мои дни рождения. Он присылал подарки — дорогие, красивые, бессмысленные, — но ни разу не пришёл сам. Ни разу не сел рядом и не спросил: «Как ты, Эрика? Чего ты боишься? О чём мечтаешь? Тебе больно?» Ему было некогда. Он строил империю. А я росла одна, с нянями, с гувернантками, с мамой, которая уехала в Монако и звонила мне раз в месяц, чтобы спросить, не потолстела ли я. — Её глаза блестели — от слёз, от ярости, от той раны, которая не зажила за восемнадцать лет и не заживёт никогда, — и я видела эту рану, и знала, что я — соль, которую вот-вот в неё вотрут, и от этого знания у меня внутри что-то умирало, тихо, мучительно, окончательно. — И если возле него появится очередная девица, — продолжила она, и её голос стал стальным, ледяным, убийственным, — которая захочет стать моей «мачехой», которая будет улыбаться мне своими силиконовыми губами и называть меня «дорогая», и делать вид, что ей не плевать, — я сотру её в порошок, Яся. Я уничтожу её. Я сделаю так, что она пожалеет о том, что родилась. Я — Вольская. Я умею быть жестокой, когда нужно. И я ненавижу лицемерие. Ненавижу ложь. Ненавижу, когда мне врут в лицо, думая, что я — глупая, наивная, слепая. Я вижу всё, Яся. Всё.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь