Онлайн книга «Ледяной отец подруги»
|
Стас не ответил. Он сидел неподвижно, откинувшись на спинку, и смотрел в тонированное окно, за которым плыли тёмные улицы. Его профиль был высечен из камня — ни единой эмоции, ни единого движения, только желваки на скулах ходили ходуном, выдавая напряжение, которое он прятал за маской безразличия. — Ладно, не хочешь говорить — не надо, — Толик не обиделся, пьяные люди редко обижаются, они просто продолжают, как заезженная пластинка. — Молчи, дело твоё. Но ты не бойся, ладно? Мы не маньяки, я серьёзно. Просто компания хорошая, настроение отличное, дача у Стаса за городом — баня, камин, бар, красота. Переночуешь, утром отвезём куда скажешь. Никто тебя не тронет. Честное пионерское. Он полез в карман пальто, достал фляжку — серебряную, с гравировкой, — открутил крышку и протянул мне: — На, согрейся. Коньяк, «Хеннесси», не пойло какое-нибудь. Один глоток — и страх как рукой снимет. Я отшатнулась, вжавшись в дверь так, что ручка впилась в бок. — Не хочу, — прошептала я. — Да ладно тебе, — Толик придвинулся ближе, и его колено уткнулось в моё бедро. — Не ломайся, девочка. Мы же по-хорошему… — Толик, — раздался голос Стаса. Тихий, ровный, без повышения тона. Но в нём была такая властность, такая непререкаемая сила, что толстый замер на полуслове, как школьник, пойманный с сигаретой. — Оставь её в покое. — Да я чё? Я ничего! — Толик поднял руки в примирительном жесте, но его глазки забегали, и он отодвинулся, бормоча что-то себе под нос. — Просто по-человечески хотел… Спереди, с водительского сиденья, донёсся голос Димона — резкий, отрывистый, с хрипотцой заядлого курильщика: — Стас, куда едем? На дачу или к тебе на набережную? — На дачу, — бросил Стас, не поворачивая головы. — Понял. Тогда на Минское шоссе, через сорок минут будем. Сорок минут. Сорок минут в этой кожаной клетке с четырьмя чужими мужчинами. Сорок минут до неизвестной дачи, где нет ни людей, ни камер, ни крика, который кто-то услышит. Сорок минут — и я окажусь в месте, откуда не смогу сбежать. Паника накрыла меня волной — горячей, удушающей, как кипяток. Я начала задыхаться. Воздух в салоне стал густым, вязким, его не хватало, и я глотала его ртом, как рыба на берегу, и сердце колотилось так, что в ушах стоял гул, и перед глазами плыли чёрные круги. — Я не хочу на дачу, — сказала я, и мой голос прозвучал чужим — тонким, детским, но в нём была та упрямая нотка, которую мама называла «Ясин огонь». — Я хочу в общежитие. У меня подруга одна, ей плохо, ей нужно лекарство, я за ним шла, вот, — я потрясла пакетом из аптеки, как щитом, как доказательством того, что я не «такая», что я не для них, что у меня есть своя жизнь, свои люди, свой мир. — Отпустите меня. Пожалуйста. Я никому ничего не скажу, я просто уйду, и вы забудете, что меня видели. Я клянусь. Толик открыл рот, чтобы ответить, но Стас наконец повернулся ко мне. Наши глаза встретились — и я утонула. В его взгляде не было жестокости. Не было похоти. Не было того животного интереса, который я видела в глазах Толика и Шрама из «Неона». Было удивление — искреннее, почти детское, как будто он впервые в жизни увидел что-то, что не вписывалось в его картину мира. Он смотрел на меня так, как смотрят на человека, который заговорил с тобой на мёртвом языке, — с изумлением, с недоверием, с внезапным, острым интересом. |