Онлайн книга «Воспоминания. О Некрасове, Достоевском, Тургеневе и других»
|
Некрасов произнес последнюю фразу дрожащим голосом, быстро встал и ушел в кабинет. — Тяжелые минуты он переживает в сегодняшнюю ночь, – тихо заметил мне Добролюбов. — Есть и хорошая сторона в этих тяжелых минутах для него, – отвечала я. – После них он всегда принимается писать стихи. — В таком случае пусть он почаще вспоминает о Белинском, – произнес Добролюбов. Через четверть часа Некрасов пришел к нам и сказал: — У меня тоже нет сна, давайте пить чай! Некрасов, ложась спать, распорядился послать рано утром записку к доктору Шипулинскому, чтобы он приехал осмотреть Добролюбова, но при этом сделал бы вид, что посещение случайное. Шипулинский, выслушав Добролюбова, объявил Некрасову, что дело принимает серьезный оборот, что Добролюбову не встать с постели, так истощен его организм. Мы решили, что Добролюбову будет удобнее лежать у нас в большой светлой комнате, нежели в его маленькой квартире. Я распорядилась, чтобы ему принесли халат и туфли. — Значит, вы намерены оставить меня надолго здесь? – спросил Добролюбов. — Да, пока вы не поправитесь, – отвечала я. – Разве вам неудобно будет у нас? — Каких еще удобств можно мне желать, – отвечал Добролюбов, но начал беспокоиться, что может стеснить Некрасова, да и братьев ему не хотелось оставлять одних с дядею. Я успокаивала Добролюбова тем, что его братья могут только ночевать в квартире, а целый день будут находиться у меня. — Это опять мы все трое очутимся на ваших руках? Для нас-то хорошо, а вам будет много хлопот! – проговорил он. Силы Добролюбова уже не восстановлялись. Но он продолжал заниматься журналом: просматривал цензорские корректурные листы, читал рукописи. У него было столько силы воли, что он ничего не говорил о своем болезненном состоянии, и ему было неприятно, если кто-нибудь расспрашивал его о здоровье, но со мной, когда нам случалось оставаться вдвоем, он был откровенен. — Я, пожалуй, совершенно помирился бы с своим теперешним положением, – говорил Добролюбов, – если бы только имел силы писать; хоть год просидел бы, не выходя из этой комнаты. Когда я кормила его обедом, он замечал: — Доставляю вам столько хлопот! Вам приходится придумывать для меня разные кушанья, которые переваривал бы мой желудок, а он окончательно отказывается питать мое тело. Я стала замечать, что для Добролюбова сделалось тягостным присутствие посторонних лиц. Он не принимал участия в общем разговоре, ложился на кушетку и закрывал себе лицо газетой. Я запретила пускать к нему посторонних. Добролюбов догадался об этом и заметил мне: — Вы угадываете мои мысли, я только что хотел вас просить, чтобы вы никого ко мне не пускали, кроме Чернышевского. Чернышевский каждый вечер аккуратно приходил посидеть с Добролюбовым, который всегда с нетерпением ждал его прихода и оживлялся, беседуя с ним. Несмотря на физическую слабость, голова Добролюбова была по-прежнему свежа, и он живо интересовался общественными вопросами, литературой и журналом. Чернышевский и Добролюбов никогда не говорили друг другу, подобно многим литераторам, о своей взаимной привязанности, но нельзя было не видеть, насколько они искренно любят и уважают один другого. Они никогда не расточали в глаза похвал статьям один другого, но откровенно высказывали о них свое мнение. |