Онлайн книга «Воспоминания. О Некрасове, Достоевском, Тургеневе и других»
|
Добролюбов спросил меня – очень ли он изменился. Я сочла за лучшее сказать ему правду. — Вот, вы понимаете, как смешно больному человеку врать, что будто он пышет здоровьем. А я был прав, когда говорил перед отъездом за границу, что доктор ошибается, будто у меня нет никакой другой болезни, кроме утомления от усиленных занятий. — Не надо вам было возвращаться осенью в Петербург. Простудились!.. Добролюбов горько усмехнулся и произнес: — Простуда! Ну, да об этом теперь нечего говорить, спохватились лечить меня от моей болезни тогда, когда дали ей время развиться. На другое утро он по-прежнему пришел ко мне пить чай и уверял меня, что отлично спал и чувствует себя бодрым. — Вот видите ли, – говорил он, – никаких дурных последствий не произошло, напротив, я сегодня встал, не чувствую лихорадочного озноба; наверно, и к вечеру не будет жара… Примусь писать. Я вместе с ним пошла посмотреть – какая у него квартира, и нашла, что она никуда не годится для больного человека: мрачная, темная и сырая. Когда я присмотрелась к его домашней обстановке, то поняла причину его раздражительности. Дядя поминутно донимал его жалобами на племянников, на кухарок, постоянно заводил разговоры о том, какое тягостное бремя взял на себя, заведуя хозяйством, обижался, что Добролюбов не может есть жирный суп и тощую курицу, зажаренную в горьком масле. Я распорядилась присылать Добролюбову обед от нас, и за это дядя его надулся на меня. Добролюбов по-прежнему, если еще не с удвоенным рвением, заботился о журнале и, не обращая внимания ни на какую погоду, ездил в типографию и к цензорам. В самых первых числах октября он приехал к нам от цензора в десятом часу вечера, сильно раздраженный тем, что не мог уломать его, чтобы он пропустил вычеркнутые места в чьей-то статье. Некрасов только что встал после обеденного сна и флегматически заметил: — Охота вам была в такую скверную погоду ездить к цензору, толковать с ним битый час! Через два месяца пошлем к нему новый набор этой статьи, он и позабудет, что уже читал ее, и наверное пропустит. Надо послать в типографию сказать, чтобы набрали другую статью. Добролюбов пристально смотрел на Некрасова, и я заметила, что он раздражается его флегматическим тоном. — Что же? мы будем преподносить читателям запоздалые статьи о вопросах, которыми живо интересуется общество?.. – спросил Добролюбов. — Ну, что делать! – возразил Некрасов. — А небось, – иронически отвечал Добролюбов, – если бы вы, проголодавшись, пришли в ресторан и заказали себе хороший обед, а вам бы подали подогретые кушанья, то не так покойно отнеслись бы к этому. Положим, мое сравнение неудачно, но для вас оно, может быть, в эту минуту будет понятнее. Некрасов встрепенулся и произнес: — Было время, что и я так же волновался, как вы!.. Я вовсе не охладел к журналу, а из горького опыта убедился, что надо благоразумнее относиться к подобным вещам. Вот вы волнуетесь, вредите своему здоровью, поскакали к цензору, а из этого никакого толка не вышло. — Выйдет! – убежденным тоном ответил Добролюбов. – Я сейчас же иначе выражу те места, которые цензор выкинул, и завтра утром опять поеду к нему и не час, а два, три, буду сидеть у него и толковать ему, что он словно пуганая ворона – куста боится! |