Книга Марсель Пруст. Смесь, страница 58 – Ролан Барт

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.ec

Онлайн книга «Марсель Пруст. Смесь»

📃 Cтраница 58

Мне хотелось бы когда-нибудь развернуть это свойство романа – свойство любить или влюбляться (некоторые мистики не различают Агапе и Эрос) – то ли по воле Эссе (я же говорил об истории литературы, основанной на пафосе), то ли по воле Романа – я называю так для удобства любую форму, новую по отношению к моей прежней манере, к моему прежнему дискурсу.

Эту форму я не могу заранее подчинить структурным правилам романа. Я могу лишь просить ее выполнить в моих собственных глазах три задачи. Во-первых, запечатлеть тех, кого я люблю (Сад, да, Сад говорил, что роман состоит в том, чтобы повесить тех, кого любишь), а не просто говорить им, что я их люблю (это было бы чисто лирическим замыслом); от романа я жду что-то вроде трансцендентности эготизма, поскольку запечатлевать тех, кого любишь, – в дискурсе значит свидетельствовать, что жили они (и часто страдали) не «напрасно»; благодаря всевластному письму болезнь матери Пруста, болезнь старого князя Болконского, горе его дочери Марьи (это всё члены семьи самого Толстого), отчаяние Мадлен Жид (в «Et nunc manet in te»)[64] не канут в небытие истории: эти жизни, эти страдания собраны и оправданы (тут следует вспомнить тему Воскрешения в Истории у Мишле)[65]. Вторая задача, которую я возложил бы на этот Роман (если уж предаваться мечтам, по всей видимости, неосуществимым), – позволить себе изображение вполне эмоционального порядка, однако не напрямую. Я читаю чуть ли не всюду, что «прятать свою нежность» (под стилистическими играми) очень современно, но почему? Разве нежность «более правдива», более значительна, если мы стараемся ее скрыть? Сегодня вся мораль презирает и осуждает выражение пафоса (в его простом смысле), то в пользу политической целесообразности, то в пользу импульсивности, сексуальности; Роман, такой, как я его читаю, или каким хочу его видеть, – именно та форма, которая, передавая эмоциональный дискурс, позволяет персонажам высказать эту эмоцию открыто: здесь позволительно выразить патетику, потому что Роман, будучи изображением, а не выражением, для того, кто пишет, никогда не может быть неискренним и недобросовестным дискурсом. Наконец, и это, может быть, главное, в Романе (я по-прежнему подразумеваю под Романом зыбкую, не слишком каноническую форму в том смысле, что я ее не представляю себе, а лишь восстанавливаю в памяти или желаю) письмо опосредованно (оно изображает мысли и чувства лишь через посредников), а значит, Роман не оказывает давления на другого (на читателя); он добивается правдивости чувств, а не мыслей: то есть он никогда не угрожает, не запугивает: согласно ницшеанской типологии, он расположен в сфере Искусства, а не в сфере Богослужения.

Значит ли всё это, что я буду писать роман? Не знаю. Не знаю, возможно ли будет по-прежнему называть «романом» произведение, которое я желаю написать и от которого жду, что оно порвет с однообразно интеллектуальной природой моих прошлых работ (даром что их строгость нарушают элементы, присущие роману). Мне важно вести себя так, будто я должен написать этот утопический Роман. И наконец, здесь я набрел на метод. Я занимаю позицию человека, который что-то делает, а не того, кто говорит о чем-то: я не изучаю изделие, я беру на себя его изготовление; я отменяю дискурс о дискурсе; мир отныне является мне не в форме объекта, а в форме письма, манеры письма: я перехожу к другому типу знания (любительскому) и буду методично его придерживаться. «Как если бы»: разве эта формула не есть выражение научного приема, такого, как в математике? Я высказываю гипотезу и исследую, открываю богатство того, что из нее вытекает; я утверждаю необходимость создать роман, таким образом я могу надеяться узнать больше о романе, чем рассматривая его лишь как объект, уже созданный другими. Быть может, в конце концов в сердце этой субъективности, этой самой интимности, о которой я с вами говорил, быть может, «на вершине моего частного» я, сам того не ведая, становлюсь ученым, смутно обращаюсь к той Scienza Nuova, о которой говорил Вико[66]: не суждено ли ей выразить сразу и блеск и страдание мира, всё то, что меня в нем обольщает и возмущает?

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь