Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
В конце концов Пансо с лёгкостью ушёл в Национальный театр. Друзья остались в Молодёжном. Что повлияло на его решение? Соблазн нового? Нет, появились другие соображения. То, что Пансо должен был возглавить первый театр страны, логично, но… Безрассудное движение в театре часто оказывается более логичным. В этом ещё раз убеждаюсь, сравнивая то, что Волли сделал в Молодёжном, с тем, что удалось впоследствии. Пансо передал дела Молодёжного своему ученику Микку Микиверу. В их числе – и переговоры со мной. Они шли с сохранением прежней традиции. Мы так и не могли выбрать пьесу, определить срок. Помог случай. «Ты Шоу? Да. Но ты ведь и Гаев?!» Кадриорг. Белый зал на втором этаже дворца. За окнами верхушки деревьев. На их фоне протекало действие пансовского «Милого лжеца». Спектакль начали при свете дня, можно было рассмотреть за окном уцелевшие листья. Наступили сумерки и медленно, как бывает на Севере, – ночь. Мы, околдованные игрой актёров, не успели заметить границу между светом и тьмой. Ночь подкралась неожиданно, как старость к Шоу и Кемпбелл. Они зажгли свечи, и нас ослепила чернота за окнами. День истёк и невозвратим – поняли мы в тот миг, когда героям открылась невозвратность прежних чувств и отношений. В зале властвовали Линда Руммо и Антс Эскола. Она – пленительная, капризная и переменчивая, словно эстонское небо за окном. Он – умница, саркастичный, по-мужски великодушный. Оба элегантны и до восторга несентиментальны. Вот Раневская и Гаев – подумал я. А рядом тут же встали Ярвет – Фирс и Микивер – Лопахин. Я продолжал смотреть «Лжеца», сознавая, что рождается мой «Вишнёвый сад». Он наполнялся людьми, голосами, и это нисколько не мешало мне наслаждаться причудливыми взаимоотношениями двух англичан. Не только не пропускал ничего, но восприятие будто обострилось – радовался каждому их неожиданному движению, сочувствовал, смеялся… Между тем уже решил, кто будет играть остальные чеховские роли. Так всегда. Когда на сцене настоящее, у зрителя – свой спектакль. Не важно, что сюжеты разные, важнее, что совпадает смысл. На одной волне – каждый о своём. Это Театр! Я выходил с готовым распределением. Кажется, так и не сказал Пансо, что решился ставить Чехова, глядя его спектакль. Напрасно. Он был художником и понял бы это как признание истинности его искусства. Никогда распределение не приходило так легко. Обычно сомнения длятся до последней минуты. Отдал страничку с распределением, и – прощай, независимость! Теперь ты в плену у тех, кому доверил, кому доверился. Как сделать, чтобы этот плен был не в тягость? Не ошибиться в распределении. Возникло видение, сон, мираж. Теперь в нём надо увериться. Во всём усомниться. Призвать другие варианты. Провести ревизию предчувствий. «Бухгалтерским периодом» называю я время, когда рассчитываешь, прикидываешь, подбиваешь. То из первоначального, что не рассеялось, – годится. Всё вроде знаю, но я плохой бухгалтер. И часто попадаю впросак. Вот с эстонским Чеховым повезло. Возможно, и накануне «Сада» были дни подведения баланса, но я их не помню: мгновенно вспыхнувшее видение ничем не было развеяно. Как на Васины именины… Знали бы бабушки, как запоминаются внукам фильмы, которые они смотрят вместе с ними, они бы, чем воспитывать, брали их почаще в кино. Особенно на вечерний, взрослый сеанс. Мне было четыре-пять, но я помню, отлично помню бернесовского Костю-одессита, хотя, наверное, и думал, что «шаланды, полные кефали» – это по-узбекски. И помню, отлично помню, как мне передавалось особое волнение бабушки и дедушки (они выросли в Одессе), встретивших в эвакуации на экране земляка. Они шли после картины и молчали о чём-то своем, а я рассматривал звёзды. Никогда они не были так близко. |