Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Когда настроен, всё приходит как бы само собой. Случайные вещи, полузабытые и заброшенные, ютящиеся в реквизиторской, на складе, оказываются нужными. В поисках их мы с художником отправляемся бродить по закулисью, как Счастливцев и Несчастливцев бродили в поисках театра. Последние Искривившаяся мебель сорвалась с мест, прижалась к стенам, забилась в закутки. Стены густо-густо увешаны всякой всячиной, будто люди боятся остаться наедине со свидетелями их падения. Фотографии родственников полковника, его портрет на фоне тюрьмы, остановившиеся часы, в рамках – деревянных, железных, позолоченных, овальных, круглых, квадратных, больших и крошечных – репродукции экзотических картин, пустые багеты, остов велосипеда и наручники. Полковник принёс их позабавить детей или попугать брата Якова… Не стоит задумываться – всё возможно в этом доме. Некоторые критики, писавшие о наших «Последних» Горького, чуть ли не в каждой вещи или вещице на сцене пытались найти иносказательный смысл. Напрасно. Если он и был, то не в отдельных предметах, а во всём сценическом коллаже, который создал Март Китаев. И даже жандармский духовой оркестр, венчающий композицию (параллельно рампе, на заднем плане, под падугой), не был аллегорией. Он был необходимой составной частью целого, бесстыдной симуляцией здоровья, к которой прибегает агонизирующий режим. Когда жандармы наяривали марши, блестела медь труб, латунь пуговиц, медали, ордена, стены снизу подсвечивались мертвенным сине-фиолетовым светом, и вещи теряли всякий, если можно так сказать, человеческий облик. Трагический балаган – так я определял жанр спектакля. Потому что исходным событием для меня был не выстрел в Ивана и не его клевета на студента, а отставка. За что? Вчера – награды и повышения в звании, сегодня – отставка. Связь времён может распасться и в сознании жандарма. Права была Кнебель, когда настаивала, что исходное событие не только определяет течение пьесы, но и освещает её. События – это объективная данность. Но в зависимости от того, какое из них исходное, фокусируется взгляд режиссёра. Темы и герои «Последних» сомкнулись у меня с пришедшим в послесталинские годы осознанием того кровавого ужаса, который был частью нас самих. Не покидало ощущение балаганности происходящего. Так воспринимались новые времена участниками злодеяний, таким представало их прошлое перед нами, едва не падающими под грузом открывшегося. Да и настоящее, с его нелепыми объяснениями, умолчаниями, попытками внести идеологическую гармонию в распадающийся мир, было страшно и смешно. В слезливый мартовский день пятьдесят третьего года я был школьником. На площади Дзержинского была такая тишина, что слышался слабый треск репродукторов, установленных на недостроенной высотной гостинице «Харьков». В минуту, когда его гроб получал, как тогда казалось, постоянную прописку, я и мой товарищ с риском для жизни носились по балкам и перекрытиям рядом с репродукторами, тщетно стремясь вместить многотысячную толпу в видоискатель трофейной «Агфы». Но риск был в другом. Когда мы спустились вниз, народ мог разорвать нас. Оказывается, когда он безмолвствовал, на всю площадь неслось: «Какая выдержка?» – «Саша, отсюда лучше снять!» и т. д. Короткая молодость (нормально) и слишком короткое обновление страны (обидно) на время совпали. Как щенки, мы кувыркались и визжали от удовольствия на пасеке у Власюка, но, к счастью, натыкались на что-то, помогающее взрослеть. Разоблачители космополитизма судачили об интернационализме. Борцы с формализмом, обсуждая курсовые работы, нет-нет, а наступали нам на лапы. Преподаватель военного дела одёргивал в стенгазете «За искусство!». И было институтское персональное дело. Один парень, нервный, как горьковский Петя, сын крупного начальника в отставке, выступил против линии – мол, не хочу вашей справедливости. А где вы были, ораторствующие? Что делали? Что говорили? Его разбирали и… выгнали из института (сформулировали – за гомосексуализм). Потом закрыли мою студию. А в Москве мне объяснили, что открывать новые театры – «не политика». Становилось ясно то, что потом вылилось в крик «Последних»: всё, что замешено на крови, – обречено. |