Книга Замри. Роман с театром, страница 378 – Адольф Шапиро

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.ec

Онлайн книга «Замри. Роман с театром»

📃 Cтраница 378

Пьеса о саде (не плодоносном) так тяжко писалась оттого, что доктору Чехову приходилось ежечасно преодолевать сознание неумолимости вынесенного ему диагноза. Вера в то, что сочиняется комедия, – болеутоляющее средство. А что ещё прикажете делать, чтобы заглушить боль расставания с жизнью?

Антон Павлович не нуждался в исповеди. Уж в публичной исповеди – точно. Она не отвечала скрытности его натуры. Главное – противоречила мифу о душевно бодром, не унывающем, ироничном Чехове, который писатель сотворил о себе и пустил в ход для общего употребления. В этот миф поверила не только его жена, а вся страна. Его это устраивало (возможно, потешало).

«Силушки-то у тебя нету, ничего не осталось, ничего… Эх ты… недотепа!..» – комедия кончена. Дальше следует ремарка о звуке лопнувшей струны, о тишине, нарушаемой стуком топора. И точка.

Увидеть бы это на сцене и посмеяться над собой в последний раз. Впрочем, вдруг спектакль вернёт надежду, утраченную лёгкость самоощущения?

Камергерский переулок, МХТ… В крымскую, промозглую осень Чехову ещё казалось, что там, среди своих, он наберётся сил. «Если б теперь в Москву, я бы целую неделю наслаждался…» Кого напоминает интонация этого письма? Ну да, тех самых сестёр. Писатель воображает, как «будет толкаться каждый вечер» в театре, заранее заказывает любимые блюда, шубу, назначает встречи.

Вспышка такого жизнелюбия, горячечного желания броситься в московский круговорот, закрутиться в нём – не что иное, как каприз своенравной болезни, вступившей в финальную стадию.

Станиславский, не желая того, сорвал надежды Чехова насладиться оставшимися днями. Он не виноват. Его вёл талант, привычка, заглянув в тайники пьесы, ничего не остерегаться, следовать интуиции.

Режиссёр пытался учесть пожелания автора. Представлял, что «пьеса пойдёт в каком-то ином тоне, чем предыдущие», «бодрее, легче», хотел взять акварельные краски. Но что поделать с чувством, испытанным при первом чтении «Сада»?

Щемящий мотив ухода, расставания, разлуки овладевал спектаклем. Контрапунктом звучал другой мотив – неблагозвучный, тревожный. Словно крик птицы в ночи, он пророчил дурное; пугал, был невыносим, как мысль о рубке деревьев, которые любила покойная мама хозяев вишнёвого великолепия.

По ходу репетиций на первый план вышло то, что автор не хотел обнажать: ощущение конца, фатальной предопределённости событий, связанных с гибелью чудного сада, упоминаемого в энциклопедии.

Режиссёр проявил это, не прибегая к языку символов, которых не хватало Мейерхольду во МХТ. Он сочинял сцены, подкупающие той красочностью воображения, что даётся доскональным знанием предмета.

Наброскам вечеринки в доме, выставленном на торги, веришь, как документальной записи. Таково свойство фантазии Станиславского. В ней всегда что-то безупречно реальное. Как-то заявил: сценическая яркость – «это правда, доведённая до предела».

Театральность его работ настаивалась на правде высокой концентрации. Чтобы парить, ему нужно было оттолкнуться от земли. В режиссёрском экземпляре «Вишнёвого сада», по рассеянности или специально, прислуга называется именами любимовской челяди – Карп, Полюшка, Евстигней, Ефимьюшка.

Чтобы скрыть малочисленность гостей, слуги привлечены к танцам. Они не знают фигур кадрили, не понимают команд. Пищик выкрикивает их на орловско-французском волапюке. «Вертите дам!» – кричит он малолетнему мальчику, танцующему с высокой дочкой попадьи. В передней топчется Фирс во фраке, а по зале разгуливает приказчик в пиджаке и красном галстуке. Оркестр смолк – все обмахиваются. Потом конфузливо жмутся к стенам, замирают. Попадья гребёнкой причёсывает дочерей. Телеграфист вдумчиво пьёт сельтерскую с женой учителя. Слышно, как сталкиваются шары в бильярдной. Оцепенение. «Можно подумать, что все собрались ради панихиды».

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь