Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Олег Павлович хотел включить в их компанию коллег, кое-что видевших и могущих стать полезными. Это рациональное соображение сливалось с чувством долга, не покидавшим Табакова: помогать тем, кто попал в беду, потерял себя. Яковлева после Эфроса уехала в Париж, а вернувшись, имела один старый спектакль в Маяковке. Дмитриева – нигде, Баталов и Мордюкова в простое (фильмы не снимались). Не знаю, считал ли Олег меня среди пассажиров синего троллейбуса, кружившего по Москве (об этом не говорили), но он позвал и меня. В «Последних» вместе с молодыми Германовой, Зудиной, Смоляковым, Хомяковым вышли Ольга Яковлева и студент Серёжа Безруков. Яков – Киндинов из МХТ (переговоры шли и с Алексеем Баталовым). Няню начинала читать Мария Владимировна Миронова, её Табаков пригрел после смерти сына (вскоре она перешла к Райхельгаузу). Пробовалась и Тоня Дмитриева, но оказалась не в форме. «Мордюкова?» – спросил не унывающий Олег. Позвали Журавлёву. Наталья Дмитриевна хорошо сыграла и была счастлива в «Табакерке» до конца своих дней. «Последние» ставились в годы, когда верилось: Ленин найдёт упокоение в земле, труп не будет выставляться на всеобщее обозрение как символ торжества его идей. На «Дне» выпускалось на исходе ельцинского десятилетия. Некто похожий на Луку посулил праведную землю – и испарился под шумок поножовщины. Конечно, несправедливо привязывать Луку к тем, кто обманул наши чаяния в девяностые. Ну а семьдесят лет большого обмана?.. Всё не так, всё изменилось со времён давнего спектакля МХТ. Романтизация «дна» – выглядит кощунством, о ницшеанстве не спорят, после войн это может увлечь лишь юношей, вместо массовых арестов – выдёргивание несогласных из толпы. Индустрия концлагерей уступила место точечным убийствам, запрет на выезд – подталкиванию к отъезду. «Дно» пугало обыденностью. Кто-то из новоявленных вещал: чтобы начался подъём, мы должны дойти до дна. Ну да, каждый может очутиться там. С лёгкостью. Точно у Мандельштама: люди (у поэта – европейцы) были выброшены из своих биографий, как шары из бильярдных луз. Лучшего места для пьесы, чем подвал, не найти. И лучшей музыки, чем замкнутое в себе равелевское «Болеро». Ставшее лейтмотивом спектакля, оно звучало в исполнении многих дирижёров. Знаток это без труда улавливал, а зал чувствовал – в многообразном звучании повторяющегося мотива заключено общее: невозможность выйти из круга, в котором бьётся мелодия. На сцене зеркальное отражение зала. Точно такие же скамьи. Но публика наблюдает, а в ночлежке живут. Там все рядом, на виду, все всё видят, слышат. Не ступить, чтобы кого-то не задеть. Всё всех бесит. Все в отчаянном положении. Отдельный закуток отвоевал только Васька. По кличке Пепел. Вор. Сине-бело-красные клетчатые баулы – знак времени. Выручали, обогащали, многих довели до сумы. Когда поезд София-Стамбул на рассвете остановился на первой турецкой станции, перрон начал переливаться цветами триколора. Владельцы баулов передавали поджидавшим их усатым типам будильники, кофемолки, светильники, утюги, а взамен получали всякий вздор, шмотьё. После той ночи я стыдился говорить «челночники». Так презрительно, как раньше – спекулянтами, обзывали рвачей и тысячи тех, кого жизнь вынуждала искать пути к выживанию. Их ждали родители и дети. |