Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Что-нибудь в шагаловском духе. Окно вровень с землёй. За тусклым стеклом решётка. Пара покосившихся стульев, ветхая тахта, этажерка с книгами, повсюду разбросаны пачки папирос и много, очень много пустых бутылок из-под кефира. А над всем этим парит в небе Тося в стоптанных босоножках. Другой памятник Это многофигурная композиция. Каждая фигура могла бы участвовать в конкурсе «Герой прошлого времени», но тогда картина распалась бы и лишилась объёма. Они, как в моей памяти, должны быть непременно группой разноликих людей, сбившихся вместе не то от страха, не то от радости. Высота пьедестала – не важна. Ещё лучше – вовсе без него. Лучшие памятники – на траве, земле, скамейках, как говорится, среди людей, рядом. Сообщество жильцов нашего подъезда можно расположить на ступеньках крыльца. Они с двух сторон спускались бы от парадной двери, будто предвидя время, когда те, кто вынес войну и тяготы послевоенных лет, разбегутся в разные стороны. А можно на небольшом цементном возвышении (только надо подстелить что-нибудь), напоминающем пьедестал для награждения спортсменов, пришедших к финишу. Сидят эти многоборцы (или марафонцы), тесно прижавшись друг к другу, лузгают семечки, а над ними россыпь подсолнухов победного салюта. О том, кто сидел не на крыльце Его имя произносили шёпотом, чтобы дети не задавали вопросы об арестованном до войны дяде, находившемся неизвестно где. Поэтому я сразу настораживался и превращался в слух, когда родители, понизив тон, произносили таинственное имя – Гиля. Такое имя я не встречал ни у кого, кроме брата отца. Это добавляло загадочности всему тому, что просеивалось сквозь сито семейного умолчания. Когда я открыл для себя Гиляровского, то принялся отыскивать что-то общее у людей с довольно редко встречающимися созвучиями. Оказалось – есть всё-таки! Фамилия дяди Гиляя происходит от церковного канонического имени Гилярий, по-гречески – «весёлый». А Гиль – имя еврейское, в переводе с иврита – «радость». Выходит, есть общее – кипучая жизнерадостность натур. Не оттого ли им доводится повидать на своём веку больше, чем предназначено большинству. Этот рассказ я запомнил так хорошо, что могу взять в кавычки. «Меня окатили холодной водой и бросили на цементный пол. Сами пошли не то обедать, не то ужинать или завтракать. Я потерял счёт времени. Придя в себя, решил: они вернутся – и подпишу всё, что требуют. Сил больше нет. Ясно, что каждое из их немыслимых обвинений: участие в троцкистской организации, подготовка взрыва моста под Казанью, передача чертежей нового самолёта иностранным государствам и прочее, – расстрел. Но что делать? Подпишу. Любое освобождение от пыток – избавление от боли и унижения. В комнату заглянул один из околышей, бывший при допросе, но не участвовавший в истязаниях. Прикрыл дверь, подошёл вплотную, доверительно, совсем по-человечески успел сказать: “Имей в виду, если ты подпишешь…” В это время дверь открылась (вернулись палачи), и он ударил меня с такой силой, что я отлетел в угол. Но этот удар и все последующие уже не имели значения. Тихое предупреждение возвратило меня к жизни. В будущем, сколько ни довелось пройти тюрем, допросов, никогда ничего не подписал. Когда “тройка” зачитала приговор о пожизненной высылке в Норильск, я стал орать: “Фашисты!” Нет смысла сдерживаться. Один из конвоиров, волокущих меня, ткнул прикладом: “Молчи, мудак. Ты сегодня первый, у кого не вышка”». |