Книга Замри. Роман с театром, страница 21 – Адольф Шапиро

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.ec

Онлайн книга «Замри. Роман с театром»

📃 Cтраница 21

Этот пёстрый, шумный, всякого натерпевшийся, ко всему притерпевшийся, скептичный и полный необъяснимой веры в жизнь рой жильцов красного кирпичного дома на углу улиц Чернышевского и Совнаркомовской – мой восторг, стыд, нежность и тоска.

«Генетический код» моих соседей был заложен в двадцатые годы. Интересу к нему я обязан спектаклями «Двадцать лет спустя», «Город на заре», «Мой бедный Марат», «Завтра была война».

Растерянных учителей, не знающих, как теперь преподавать историю, юнцов, скандирующих пламенные четверостишия (мой двоюродный братишка читал у ёлки: «Я аленький цветочек, я юный пионер, я Сталина сыночек, защитник СССР»), родителей, боящихся правоверных детей, убитых горем несчастных старух, своим длинным языком отправивших сыновей в лагерь, врачей, опасающихся лишиться работы вследствие происхождения жены, настороженность к тем, кого раньше срока выпустили из лагеря, – всё это я потом встретил у Брехта. Страх и отчаянье империи. И содрогнулся так же, как когда смотрел «Амаркорд» Феллини. Другие мундиры, портреты, имена, парикмахерские, лозунги, женщины, марши, но как всё схоже. Вроде бы чужое – но до чего наше. Будто специалист по чёрной магии колесил по разным странам и они на время его гастролей превращались в жуткое варьете.

Мы росли за его кулисами, впитывали всё, что видели, толклись между танцорами, с восхищением взирали на фокусников, но, может быть, это не худшее место для роста?

У детства и у театра цель одна – постижение всего сущего. Только в детстве это происходит само собой, без усилий. Заниматься же театром ещё интереснее, чем проживать детство: осознанность процесса! Выбрать театр – значит выбрать продолжение детства. Взгляд в прошлое – остановка. Постоял – подумал (кто я? откуда пришёл? как шёл? куда дошёл?) – перевёл дух – двинулся дальше. Ради этого стоит оглядываться.

Линии судеб моих соседей не мог бы расшифровать ни один хиромант. Кто предсказал бы, что, беря своё начало в, казалось бы, навсегда замкнутом пространстве, они протянутся по разным землям и странам, пересекут пустыни и океаны? Лукавое время так перепутает их, что уже трудно найти концы. Да, хорошо бы заняться случайностями, вдруг они приведут к открытию новых закономерностей. Скрытая логика случайностей любит прикрываться маской анекдота.

Русский, украинец, немец, белоруска оказались на латышском хуторе. Их судьбы сплелись в хитрый клубок. Курляндский котёл. Потом этот котёл лопнул и возник новый – послевоенный. Спасаясь от высылки, хозяйка хутора вынуждена была покинуть родной край. Она скрывалась в Ленинграде, на Васильевском острове. Потом подалась на Украину (так тогда говорили), в колхоз. Потом оказалась на Волге, где преподавала немецкий и географию, а после окончания вечернего института марксизма-ленинизма – ещё и биологию. В конце концов возвратилась в родные края, где бродит как неприкаянная.

Сколько подобных историй, только с более дальними концами следования и более страшными концовками, чем в пьесе Приеде «Центрифуга», узнал я в гостинице «Спорт», моём пристанище в первые рижские месяцы.

Там кусали блохи, пахло дезинфекцией и перегаром. Рядом вокзал, единственное место, где можно было поесть после вечерней репетиции. К полуночи у неказистого буфета с сардельками и чем-то белым, горячим, кофейным собирались одни и те же люди, пьяные, грустные, лихорадочно весёлые. Они были похожи на тех, что я встречал на полустанках, когда по доброй воле путешествовал по недоброму маршруту Ухта – Войвож – Нижняя Омра – Сосновка – Сосногорск – Котлас – Печора – Воркута. В Воркуте я впервые познакомился с латышами и теперь, на вокзале, продолжал всматриваться в лица, вылавливая их в буфетной сутолоке. Они были столь же далеки от героев киноэкранизаций по Вилису Лацису, насколько обсыпанный перхотью, помятый, растерянный Эдуард Смильгис не походил на свои официальные изображения. Я глядел на него с нескрываемым обожанием. В нём было что-то гулливеровское. Живая легенда, создатель театра, кумир нации своей неустроенностью и плохо скрытой тоской по вниманию напоминал моего педагога Алексея Глаголина, который всю жизнь маялся с волчьей анкетой бывшего мейерхольдовца и клеймом сына знаменитого петербургского актёра, оказавшегося на чужбине.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь