Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
А зал на премьере был далеко не полон. Если учесть, что часть зрителей в возмущении его покинула вначале, то вовсе не полон. Зато билетов на следующие представления не достать. Благодарственные письма в Художественный слали люди, прежде не числившие себя театралами. Мария Павловна Чехова, жившая неподалёку от «Эрмитажа», написала брату, что ночью, когда она уже в постели, до неё долетают разговоры прохожих о «Чайке». Если нужны ещё другие голоса, пусть они прозвучат оттуда, откуда доброжелательности Станиславский не ждал. Директор Императорских театров Теляковский, всё ещё сомневаясь в пьесе, признал достоинства режиссуры и сделал довольно практический вывод: «Надо обратить внимание на подобные постановки и что для нас годится – взять». А старый драматург Гнедич, служивший в Александринском (!) театре управляющим труппой, нашёл слова, которые стоит выделить: «В этой реабилитации “Чайки” я вижу залог светлого будущего не для одного данного театра – для русского театра вообще… Театральное дело вступает в новую фазу. Много борьбы предстоит с представителями отживающих форм мнимой сценичности, но главное – первый шаг сделан». Приплыл Степной порт на границе украинских и русских земель, откуда я вышел, знаменит тем, что харьковские студенты преподнесли чеховской Аркадиной три корзины цветов и два венка. А ещё опытами Курчатова, Ландау и театром Леся Курбаса «Березиль», разгромленным в тридцать третьем году. Там пряные ночи и пересохшая речка Лопань. Случай вытолкнул от неё к Балтийскому морю, где волны выбрасывают на песок янтарные камушки. Я пришвартовался к театру на улице, носящей имя героя латышского эпоса Лачплесиса. Спустя тридцать лет меня оторвал оттуда шторм, в котором сгинула советская империя. Пока окончательно не покинула надежда на спасение нашей театральной команды, я барахтался, стараясь спасти её, цеплялся за любую возможность противостоять не на шутку разбушевавшейся стихии. Потом отдался на милость волн. Со спокойным отчаяньем и не без любопытства наблюдая, что ещё случится. Мотало по странам и сценам, пока не прибило к Москве – порту пяти морей, как не уставала утверждать моя учительница географии. Девяностые годы настойчиво требовали включения в них по полной. Из-за вечной лености, а скорее из-за ступора после крутого поворота жизни я с этим не спешил. Хотя вокруг возникали какие-то фантастические сюжеты. Мэр Лужков походя бросил мысль воссоздать «Рижский молодёжный» в Москве. Я её не подхватил, постарался как можно дальше дистанцироваться от подобных прожектов. Не говоря уж о нереальности механически пересадить театр на другую почву, тут попахивало политикой. Так произошло, что я с первых дней оказался вне групповых интересов столичной элиты и в общем-то сохранил это положение. По собственной воле и в силу непростых, подчас противоречивых обстоятельств. Обретение латышскими друзьями ощущения независимости – и подлое (по приёмам абсолютно советское) уничтожение нашего театра, подавленность из-за отъезда из навсегда близкой Риги – и радость от разворачивающегося вокруг невиданного обновления всего российского… Отсидеться в тихой гавани (это Москва-то?!) нельзя было, вот осмотреться, понять, как дальше, – необходимо. Что-то нелепое было в том, что, потеряв дом, я прибыл к друзьям и приятелям в момент, когда у них капитальный ремонт. Грех плакаться, встретили по-доброму, но всё равно не покидала какая-то маета. Все вокруг обустраиваются, а ты под ногами мельтешишь со своими проблемами. |